Неточные совпадения
Дикарь заметил: всякий раз,
как барометр останавливался на „дожде“, действительно
шел дождь.
Дальше — в комнате R.
Как будто — все точно такое, что и у меня: Скрижаль, стекло кресел, стола, шкафа, кровати. Но чуть только вошел — двинул одно кресло, другое — плоскости сместились, все вышло из установленного габарита, стало неэвклидным. R — все тот же, все тот же. По Тэйлору и математике — он всегда
шел в хвосте.
В голове у меня крутилось, гудело динамо. Будда — желтое — ландыши — розовый полумесяц… Да, и вот это — и вот это еще: сегодня хотела ко мне зайти О. Показать ей это извещение — относительно I-330? Я не знаю: она не поверит (да и
как, в самом деле, поверить?), что я здесь ни при чем, что я совершенно… И знаю: будет трудный, нелепый, абсолютно нелогичный разговор… Нет, только не это. Пусть все решится механически: просто
пошлю ей копию с извещения.
Шел, полагаю, минут двадцать. Свернул направо, коридор шире, лампочки ярче. Какой-то смутный гул. Может быть, машины, может быть, голоса — не знаю, но только я — возле тяжелой непрозрачной двери: гул оттуда.
Не помню, где мы свернули в темноту — и в темноте по ступеням вверх, без конца, молча. Я не видел, но знал: она
шла так же,
как и я, — с закрытыми глазами, слепая, закинув вверх голову, закусив губы, — и слушала музыку: мою чуть слышную дрожь.
Шестнадцать часов. На дополнительную прогулку я не
пошел:
как знать, быть может, ей вздумается именно сейчас, когда все звенит от солнца…
Сзади — знакомая, плюхающая,
как по лужам, походка. Я уже не оглядываюсь, знаю: S.
Пойдет за мною до самых дверей — и потом, наверное, будет стоять внизу, на тротуаре, и буравчиками ввинчиваться туда, наверх, в мою комнату — пока там не упадут, скрывая чье-то преступление, шторы…
Человеческая история
идет вверх кругами —
как аэро. Круги разные — золотые, кровавые, но все они одинаково разделены на 360 градусов. И вот от нуля — вперед: 10, 20, 200, 360 градусов — опять нуль. Да, мы вернулись к нулю — да. Но для моего математически мыслящего ума ясно: нуль — совсем другой, новый. Мы
пошли от нуля вправо — мы вернулись к нулю слева, и потому: вместо плюса нуль — у нас минус нуль. Понимаете?
Если я все же поступаю так,
как это продиктовано в записке, если я все же отношу к дежурному ее талон и затем, опустив шторы, сижу у себя в комнате один — так это, разумеется, не потому, чтобы я был не в силах
идти против ее желания.
Мы
шли так,
как всегда, т. е. так,
как изображены воины на ассирийских памятниках: тысяча голов — две слитных, интегральных ноги, две интегральных, в размахе, руки. В конце проспекта — там, где грозно гудела аккумуляторная башня, — навстречу нам четырехугольник: по бокам, впереди, сзади — стража; в середине трое, на юнифах этих людей — уже нет золотых нумеров — и все до жути ясно.
Мы по-прежнему мерно, ассирийски,
шли — и я, глядя на изящные зигзаги искр, думал: «Все в человеческом обществе безгранично совершенствуется — и должно совершенствоваться.
Каким безобразным орудием был древний кнут — и сколько красоты…»
Но
как объяснить всего себя, всю свою болезнь, записанную на этих страницах. И я потухаю, покорно
иду… Лист, сорванный с дерева неожиданным ударом ветра, покорно падает вниз, но по пути кружится, цепляется за каждую знакомую ветку, развилку, сучок: так я цеплялся за каждую из безмолвных шаров-голов, за прозрачный лед стен, за воткнутую в облако голубую иглу аккумуляторной башни.
Четырехугольник, и в нем веснушчатое лицо и висок с географической картой голубых жилок — скрылись за углом, навеки. Мы
идем — одно миллионноголовое тело, и в каждом из нас — та смиренная радость,
какою, вероятно, живут молекулы, атомы, фагоциты. В древнем мире — это понимали христиане, единственные наши (хотя и очень несовершенные) предшественники: смирение — добродетель, а гордыня — порок, и что «МЫ» — от Бога, а «Я» — от диавола.
Слава Благодетелю: еще двадцать минут! Но минуты — такие до смешного коротенькие, куцые — бегут, а мне нужно столько рассказать ей — все, всего себя: о письме О, и об ужасном вечере, когда я дал ей ребенка; и почему-то о своих детских годах — о математике Пляпе, о и
как я в первый раз был на празднике Единогласия и горько плакал, потому что у меня на юнифе — в такой день — оказалось чернильное пятно.
—
Идут — сюда… — пропыхтел наконец насос. — Стража… и с ними этот — ну,
как это… вроде горбатенького…
Сжавшись в комочек, забившись под навес лба — я как-то исподлобья, крадучись, видел: они
шли из комнаты в комнату, начиная с правого конца коридора, и все ближе. Одни сидели застывшие,
как я; другие — вскакивали им навстречу и широко распахивали дверь — счастливцы! Если бы я тоже…
Я
шел один — по сумеречной улице. Ветер крутил меня, нес, гнал —
как бумажку, обломки чугунного неба летели, летели — сквозь бесконечность им лететь еще день, два… Меня задевали юнифы встречных — но я
шел один. Мне было ясно: все спасены, но мне спасения уже нет, я не хочу спасения…
Она вынула руку. Согнувшись, медленно
пошла — два шага — быстро повернулась — и вот опять рядом со мной. Губы шевелятся — глазами, губами — вся — одно и то же, одно и то же мне какое-то слово — и
какая невыносимая улыбка,
какая боль…
Эта история о том,
как троих нумеров, в виде опыта, на месяц освободили от работы: делай что хочешь,
иди куда хочешь.
И я — туда. Там их — трое. Все — в слуховых крылатых
шлемах. И она — будто на голову выше, чем всегда, крылатая, сверкающая, летучая —
как древние валькирии, и будто огромные, синие искры наверху, на радиошпице — это от нее, и от нее здесь — легкий, молнийный, озонный запах.
Рука — вырвалась из моих рук, валькирийный, гневно-крылатый
шлем — где-то далеко впереди. Я — один застыло, молча,
как все,
иду в кают-компанию…
Ах, только бы — только бы добраться до радио… Крылатые
шлемы, запах синих молний… Помню — что-то громко говорил ей, и помню — она, глядя сквозь меня,
как будто я был стеклянный, — издалека...
Тут странно — в голове у меня
как пустая, белая страница:
как я туда
шел,
как ждал (знаю, что ждал) — ничего не помню, ни одного звука, ни одного лица, ни одного жеста.
Как будто были перерезаны все провода между мною и миром.
Я закрыл глаза, сел на ступенях, идущих наверх, к Машине. Должно быть,
шел дождь: лицо у меня мокрое. Где-то далеко, глухо — крики. Но никто не слышит, никто не слышит,
как я кричу: спасите же меня от этого — спасите!