Неточные совпадения
— Прогневали мы господа бога, Юрий Дмитрич!
Не дает нам весны. Да и в пору мы выехали! Я говорил тебе, что будет погода. Вчера мы проехали верст шестьдесят, так могли б сегодня отдохнуть. Вот уж седьмой
день, как мы из Москвы, а скоро ли доедем — бог весть!
В самом
деле, вьюга усилилась до такой степени, что в двух шагах невозможно было различать предметов. Снежная равнина, взрываемая порывистым ветром, походила на бурное море; холод ежеминутно увеличивался, а ветер превратился в совершенный вихрь. Целые облака пушистого снега крутились в воздухе и
не только ослепляли путешественников, но даже мешали им дышать свободно. Ведя за собою лошадей, которые на каждом шагу оступались и вязнули в глубоких сугробах, они прошли версты две,
не отыскав дороги.
— Да послушай, Юрий Дмитрич: за тебя я готов в огонь и воду — ты мой боярин, а умирать за всякого прохожего
не хочу;
дело другое отслужить по нем панихиду, пожалуй!..
— Разве ты
не слышишь? — сказал земский. — И чему дивиться? Плетью обуха
не перешибешь; да и что нам, мелким людям, до этого за
дело?
— Как что за
дело! — возразил купец, который между тем осушил одним глотком кружку браги. — Да разве мы
не православные? Мало ли у нас князей и знаменитых бояр? Есть из кого выбрать. Да вот недалеко идти: хоть, например, князь Дмитрий Михайлович Пожарский…
— Да и поляки-то, брат,
не скоро его забудут, — сказал стрелец, ударив рукой по своей сабле. — Я сам был в Москве и поработал этой дурою, когда в прошлом марте месяце, помнится, в
день святого угодника Хрисанфа, князь Пожарский принялся колотить этих незваных гостей. То-то была свалка!.. Мы сделали на Лубянке, кругом церкви Введения божией матери, засеку и ровно двое суток отгрызались от супостатов…
— Господин земский, — сказал с важностию купец, — его милость
дело говорит:
не личит нашему брату злословить такого знаменитого боярина, каков светлый князь Димитрий Михайлович Пожарский.
— Смотри, пожалуй… в самом
деле! кажись, будто много, а всего-то навсе две-три новогородки да алтын пять медных денег:
не знаю, с чем до дому доехать!
— Молчи, баба,
не твое
дело.
— Да, кормилец, правда. Он говорит, что все будет по-старому. Дай-то господь! Бывало, придет Юрьев
день, заплатишь поборы, да и
дело с концом: люб помещик — остался,
не люб — пошел куда хошь.
— Нет, — сказал он, — мы
не для того целовали крест польскому королевичу, чтоб иноплеменные, как стая коршунов,
делили по себе и рвали на части святую Русь! Да у кого бы из православных поднялась рука и язык повернулся присягнуть иноверцу, если б он
не обещал сохранить землю Русскую в прежней ее славе и могуществе?
— И, государь милостивый! — подхватил земский. — Можно б, кажется, поклониться королю польскому Смоленском.
Не важное
дело один городишко! Для такой радости
не только от Смоленска, но даже от пол-Москвы можно отступиться.
— Да, да! под Троицким монастырем, из которого москали
не смели
днем и носу показывать.
— Прошу
не погневаться, — возразил Кирша, — я сам служил в войске гетмана Сапеги, который стоял под Троицею, и, помнится, русские колотили нас порядком; бывало, как случится: то
днем, то ночью. Вот, например, помнишь, ясновельможный пан, как однажды поутру, на монастырском капустном огороде?.. Что это ваша милость изволит вертеться? Иль неловко сидеть?
— Ага! так это ты, ясновельможный? Прошу покорно, чего злые люди
не выдумают! Ведь точно говорят, что Лисовский тебя поколотил и что если б на другой
день ты
не бежал в Москву, то он для острастки других непременно бы тебя повесил.
— Ну, если этот трус Копычинский им нажалуется и они пустятся за нами в погоню? А за проводником у них
дело не станет: Кирша недаром остался на постоялом дворе.
— Как же, родимый! Она с Настасьей Тимофеевной каждый
день слушала обедню у Спаса на Бору, и всякий раз какой-то русый молодец глаз с нее
не сводил.
— Что б я ни говорил, кричи только «виновата!», а там уж
не твое
дело. Третьего
дня пропали боярские красна; если тебя будут о них спрашивать, возьми ковш воды, пошепчи над ним, взгляни на меня, и как я мотну головою, то отвечай, что они на гумне Федьки Хомяка спрятаны в овине.
Прежде чем Кирша мог образумиться и вспомнить, что его никто уже
не преследует, он очутился на
дне овинной ямы и, может быть, заплатил бы дорого за свой отчаянный скачок, если б
не упал на что-то мягкое.
— Что бог велит, то и будет. Но теперь, боярин,
дело идет
не о том: по какой дороге нам ехать? Вот их две: направо в лес, налево из лесу… Да кстати, вон едет мужичок с хворостом. Эй, слушай-ка, дядя! По которой дороге выедем мы в отчину боярина Кручины-Шалонского?
— Осьмой
день! Хорошего же гонца выбрал мой будущий зять! Ну, молодец, если б ты служил мне, а
не пану Гонсевскому…
— Полегче, молодец, полегче! За всех
не ручайся. Ты еще молоденек,
не тебе учить стариков; мы знаем лучше вашего, что пригоднее для земли русской. Сегодня ты отдохнешь, Юрий Дмитрич, а завтра чем свет отправишься в дорогу: я дам тебе грамоту к приятелю моему, боярину Истоме-Туренину. Он живет в Нижнем, и я прошу тебя во всем советоваться с этим испытанным в
делах и прозорливым мужем. Пускай на первый случай нижегородцы присягнут хотя Владиславу; а там… что бог даст! От сына до отца недалеко…
Но у меня есть нужные
дела… итак,
не взыщи… прощай покамест!
— Что, видно, без меня
дело не обойдется?
— Ну, так и быть! пусть на свадьбе никто
не горюет. Бог тебя простит, только вперед
не за свое
дело не берись и знай, хоть меня здесь и
не будет, а если я проведаю, что ты опять ворожишь, то у тебя тот же час язык отымется.
—
Не говорить о твоем суженом? Ох, дитятко, нехорошо! Я уж давно замечаю, что ты этого
не жалуешь… Неужли-то в самом
деле?.. Да нет! где слыхано идти против отцовой воли; да и девичье ли
дело браковать женихов! Нет, родимая, у нас благодаря бога
не так, как за морем: невесты сами женихов
не выбирают: за кого благословят родители, за того и ступай. Поживешь, боярышня, замужем, так самой слюбится.
— Слышу, батюшка, слышу! Ведь я еще
не оглохла! Шесть
дней не пить ничего, кроме воды!
— Так-то лучше, боярин! — сказал Кирша. — Неволею из меня ничего
не сделаешь; а за твою ласку я скажу тебе то, чего силою ты век бы из меня
не выпытал. Анастасью Тимофеевну испортили в Москве, и если она прежде шести месяцев и шести
дней опять туда приедет, то с нею сделается еще хуже, и тогда прошу
не погневаться, никто в целом свете ей
не поможет.
—
Не калужане, боярин, — сказал с важным видом Копычинский, — спроси меня, я это
дело знаю: его убил перекрещенный татарин Петр Урусов; а калужские граждане, отомщая за него, перерезали всех татар и провозгласили новорожденного его сына, под именем Иоанна Дмитриевича, царем русским.
— Ну, да
не все ли это равно! — прервал Копычинский. —
Дело в том, что они ушли, а откуда: из сеней или из избы, от этого нам
не легче. Как ты прибыл с своим региментом, то они
не могли быть еще далеко, и
не моя вина, если твои молодцы их
не изловили.
Нет, нет, — продолжал он,
не давая отвечать Юрию, —
дело кончено; я плохой барышник, вот и все тут!
— Вот то-то и худо, что
не вовсе разрушили, — продолжал Тишкевич. — Ну, да что об этом говорить! Наше
дело рубиться, а об остальном знают лучше нас старшие.
— И ведомо так, — сказал Лесута. — Когда я был стряпчим с ключом, то однажды блаженной памяти царь Феодор Иоаннович, идя к обедне, изволил сказать мне: «Ты, Лесута, малый добрый, знаешь свою стряпню, а в чужие
дела не мешаешься». В другое время, как он изволил отслушать часы и я стал ему докладывать, что любимую его шапку попортила моль…
— Но неужели ты поверил, что я в самом
деле решусь обидеть моего гостя? И, пан Тишкевич! Я хотел только попугать его, а по мне, пожалуй, пусть пьет хоть за здравие татарского хана: от его слов никого
не убудет. Подайте ему кубок!
— Нет, Гаврилыч, — отвечал юродивый, — там душно, а Митя любит простор. То ли
дело в чистом поле! Молись на все четыре стороны, никто
не помешает.
— Ой ли? Смотри, чтоб достало!.. Погостишь, погостишь, да надо же в дорогу…
Не близко место,
не скоро до дому дойдешь… Да еще неравно и проводы будут… Береги денежку на черный
день!
— Я черных
дней не боюсь, Митя.
— Пойду, пойду, Федорыч! Я
не в других:
не стану дожидаться, чтоб меня в шею протолкали. А жаль мне тебя, голубчик, право жаль! То-то вдовье
дело!.. Некому тебя ни прибрать, ни приходить!.. Смотри-ка, сердечный, как ты замаран!.. чернехонек!.. местечка беленького
не осталось!.. Эх, Федорыч, Федорыч!..
Не век жить неумойкою! Пора прибраться!.. Захватит гостья немытого, плохо будет!
—
Не мешайся, молодец,
не в свои
дела! Писано есть: «Непокоривому рабу сокруши ребра»; и Сирах глаголет: «Пища и жезлие и бремя ослу; хлеб и наказание и
дело рабу».
Милославский, помолясь богу, разделся без помощи Алексея и прилег на мягкую перину; но сон бежал от глаз его: впечатление, произведенное на Юрия появлением боярской дочери,
не совсем еще изгладилось; мысль, что, может быть, он провел весь
день под одною кровлею с своей прекрасной незнакомкой, наполняла его душу каким-то грустным, неизъяснимым чувством.
— Истинно так, милостивец! — примолвил дьяк. —
Не пригоже такой именитой боярышне быть кликушею… Иная речь в нашем быту: наше
дело таковское, а их милость…
Это невероятно, однако ж справедливо, и мы должны были сделать это небольшое отступление для того, чтоб заметить нашим читателям, что нимало
не погрешаем против истины, заставив гостей приказчика почти беспрерывно целый
день пить, есть и веселиться.
— Нет, хозяин,
не такое
дело: за это мне денег брать
не велено; а если хочешь меня потешить, так
не пожалей завтра за обедом романеи.
— За то, что взялся
не за свое
дело.
— А вот как, Юрий Дмитрич: я был смолоду рыбаком,
не знал устали, трудился
день и ночь; раз пять тонул, заносило меня погодою к басурманам; словом, натерпелся всякого горя, а деньжонок
не скопил.
— За нами
дело не станет, — сказал Алексей. — Мы поели, лошади также, хоть сейчас в дорогу.
— Я боялся, что вы
не сумеете притвориться, — отвечал запорожец. — Этот вор как раз смекнул бы
делом, дал тягу — и мы верно бы их рук
не миновали.
— Да, ребята, — говорил он, — все
дело в сноровке, а то как
не перейти! Льдины толстые, хоть кого подымут!
— Ох вы, молокососы! — сказал седой старик, покачивая головою. —
Не прежние мои годы, а то бы я показал вам, как переходят по льдинам. У нас, бывало, это плевое
дело!.. Да, правду-матку сказать, и народ-то
не тот был.
— Ну, ребята! — сказал старик. —
Не правду ли я говорил?.. Что нынче за народ: ни силы, ни проворства. Смотрите! как ключ ко
дну пошел.