Неточные совпадения
—
Так ты находишь, что я в
самом деле переменился?
— Давай руку! Что в
самом деле! служить,
так служить вместе; а когда кампания кончится и мы опять поладим с французами,
так знаешь ли что?.. Качнем в Париж! То-то бы пожили и повеселились! Эх, милый! что ни говори, а ведь у нас, право, скучно!
Если ты успеешь обвенчаться,
так жена за тебя уцепится; если будешь женихом, то
сам не захочешь покинуть своей невесты.
—
Так, mon cher!
так! Но теперь ты у ног ее; теперь, нет сомнения, и твой образ облекают в одежду неземную; а как потом ты облечешься
сам в халат да закуришь трубку… Ох, милый! что ни говори, а муж — плохой идеал!
— В
самом деле! — вскричал кавалерист, — что за болтовня! Драться
так драться. Вот твое место, братец. Смотри целься хорошенько; да не торопись стрелять.
— Э! э! — вскричал ямщик в худом кафтане. —
Так вот что, ребята! Вот за что он на исправников-то осерчал. Эки пострелы в
самом деле! и поозорничать не дадут. Нет, нет — да и плетью!
— Дай бог вам здоровье, батюшка! — сказал купец, поклонясь вежливо Рославлеву. — Он спешит в Москву по
самой экстренной надобности, и подлинно вы изволили ему сделать истинное благодеяние. Я подожду здесь лошадей; и если не нынче,
так завтра доставлю вам, Иван Архипович, вашу повозку. Мне помнится, ваш дом за Серпуховскими воротами?
— И, сударь! Придет беда,
так все заговорят одним голосом, и дворяне и простой народ! То ли еще бывало в старину: и триста лет татары владели землею русскою, а разве мы стали от этого
сами татарами? Ведь все, а чем нас упрекает Сила Андреевич Богатырев, прививное, батюшка; а корень-то все русской. Дремлем до поры до времени; а как очнемся да стрехнем с себя чужую пыль,
так нас и не узнаешь!
Крестьянская девка, лет двадцати пяти, в изорванном сарафане, с распущенными волосами и босиком, шла к ним навстречу. Длинное, худощавое лицо ее до того загорело, что казалось почти черным; светло-серые глаза сверкали каким-то диким огнем; она озиралась и посматривала во все стороны с беспокойством; то шла скоро, то останавливалась, разговаривала потихоньку
сама с собою и вдруг начала хохотать
так громко и
таким отвратительным образом, что Егор вздрогнул и сказал с приметным ужасом...
— Пелагея Николаевна! — сказал Сурской, — лекарь говорил правду: вы
так давно живете затворницей, что можете легко и
сами занемочь. Время прекрасное, что б вам не погулять?
—
Так в
самом деле, — спросила Лидина — он один спас Оленьку?
— Что вы, батюшка! Ее родители были не нынешнего века — люди строгие, дай бог им царство небесное! Куда гулять по саду! Я до
самой почти свадьбы и голоса-то ее не слышал. За день до венца она перемолвила со мной в окно два словечка…
так что ж? Матушка ее подслушала да ну-ка ее с щеки на щеку —
так разрумянила, что и боже упаси! Не тем помянута, куда крута была покойница!
— Эх, милый! ну, конечно, запросто; а угостить все-таки надобно. Ведь я не кто другой — не Ильменев же в
самом деле! Ну что, Трошка?! — спросил он входящего слугу.
— Порядком же она тебя помаила. Да и ты, брат! — не погневайся — зевака. Известное дело, невеста
сама наскажет: пора-де под венец! Повернул бы покруче,
так дело давно бы было в шляпе. Да вот никак они едут. Ну что стоишь, Владимир? Ступай, братец! вынимай из кареты свою невесту.
— Ты
так грустен и задумчив, — сказал он, — что как будто бы в
самом деле должен сегодня же, и навсегда, расстаться с твоей невестою.
От нечего делать я
так набил руку на моем флажолете, что и
сам себе надивиться не могу.
— Велят!.. плохой ты, брат, дворянин! Чего тут дожидаться приказу —
сам давай! Господи боже мой! мы, что ль, русские дворяне, не живем припеваючи? А пришла беда,
так и в куст?.. Сохрани владыко!.. Последнюю денежку ставь ребром.
— Султана?.. и его отдам!.. Нет, Николай Степанович, нет! На нем
сам пойду под француза. Умирать —
так умирать обоим вместе!
— Кто не может идти
сам, — прибавил Буркин, —
так пусть отдаст все, что у него есть.
— Ну-ка, Владимир, запей свою кручину! Да полно, братец, думать о Полине. Что в
самом деле? Убьют,
так и дело с концом; а останешься жив,
так самому будет веселее явиться к невесте, быть может, с подвязанной рукой и Георгиевским крестом, к которому за сраженье под Смоленском ты, верно, представлен.
— Как чего? Не все ж им идти вперед: пойдут назад; а как теперь все выжгут,
так и
самим после будет жутко.
— Слыхать-то об этом и я слыхал, а
сам не видывал. От креста вы проедете еще версты полторы, а там выедете на кладбище; вот тут пойдет опять плохая дорога, а против
самой кладбищенской церкви —
такая трясина, что и боже упаси! Забирайте уж лучше правее; по пашне хоть и бойко, да зато не увязнете. Ну, прощайте, батюшка, Владимир Сергеич!
— Коль ты охоч до песен,
так пой
сам.
— Погляди в окно,
так сам увидишь. Чу!.. слышишь? Поют: со святыми упокой.
— Да, сударь, все, что знаю. Вчера ночью, против
самой кладбищной церкви, наши лошади стали, а телега
так завязла в грязи, что и колес было не видно. Я пошел на мельницу за народом, а вы остались на дороге одни с ямщиком.
— Дай-то господи!.. а что-то не верится. Я
сам слышал, как курьер сказал: победа! Слова радостные, да лицо-то у него вовсе не праздничное. Кабы в
самом деле заступница помогла нам разгромить этих супостатов,
так он не стал бы говорить сквозь зубы, а крикнул бы
так, что сердце бы у всех запрыгало от радости. Нет, Иван Архипович! видно, худо дело!..
— А вот изволишь видеть: вчерась я шел от свата Савельича
так около сумерек; глядь — у
самых Серпуховских ворот стоит тройка почтовых, на телеге лежит раненый русской офицер, и слуга около него что-то больно суетится. Смотрю, лицо у слуги как будто бы знакомое; я подошел, и лишь только взглянул на офицера,
так сердце у меня и замерло! Сердечный! в горячке, без памяти, и кто ж?.. Помнишь, Андрей Васьянович, месяца три тому назад мы догнали в селе Завидове проезжего офицера?
— До мировой ли теперь, ваше благородие! Дело пошло на азарт, и если они возьмут да разорят Москву,
так вся святая Русь подымется. Что в
самом деле за буяны?.. Обидно, ваше благородие!
— Помилуйте! он, чай, и
сам не рад, что зашел
так далеко: да теперь уж делать нечего. Верно, думает: авось, пожалеют Москвы и станут мириться. Ведь он уж не в первый раз поддевает на эту штуку. На то, сударь, пошел: aut Caesar, aut nihil — или пан, или пропал. До сих пор ему удавалось, а как раз промахнется,
так и поминай как звали!
— Я пойду прямо на Свирлово, а вы извольте ехать вкось по роще,
так минуете Алексеевское и выедете на большую дорогу у
самого Ростокина…
— Граф? — повторил Зарецкой. —
Так точно, это тот французской полковник, которого я избавил от смерти, которого
сам Рославлев прислал в дом к своей невесте… Итак, есть какая-то непостижимая судьба!..
— Френзеля? Точно! теперь вспомнил.
Так вы тот
самой артиллерийской офицер…
— Ну, Ваня! — сказал он, схватив за руку молодого парня, —
так и есть! Вон стоит на
самом краю в сером сертучишке… это он!
— И хорошо бы сделал, если бы в нем остался. Ces sacrés barbares! [Эти проклятые варвары! (франц.)] Как они нас угостили в своем Кремле! Ну можно ли было ожидать
такой встречи? Помните, за день до нашего вступления в эту проклятую Москву к нам приводили для расспросов какого-то купца… Ах, боже мой!.. Да, кажется, это тот
самый изменник, который был сейчас нашим проводником… точно
так!.. Ну, теперь я понимаю!..
Наполеон досадовал, называл нас варварами, не понимающими, что
такое европейская война, и наконец, вероятно по доброте своего сердца, не желая погубить до конца Россию, послал в главную квартиру светлейшего князя Кутузова своего любимца Лористона, уполномочив его заключить мир на
самых выгодных для нас условиях.
— А я было заснул
так крепко. Ах, черт возьми, как у меня болит голова! А все от этого проклятого пунша. Ну! — продолжал Зарецкой, подымаясь на ноги, — мы, кажется, угощая вчера наших пленных французов, и
сами чересчур подгуляли. Да где ж они?
—
Так возьмите же ее
сами! — вскричал Зарецкой, отступив два шага назад.
— Нет, господа! — продолжал Иван Архипович, — я, благодаря бога, в деньгах не нуждаюсь; а если бы и это было,
так скорей
сам в одной рубашке останусь, чем возьму хоть денежку с моего благодетеля.
— Не беспокойтесь! — продолжал гренадер, обшаривая кругом Рославлева, — я возьму
сам… Книжник!.. ну,
так и есть, ассигнации! Терпеть не могу этих клочков бумаги: они имеют только цену у вас, а мы берем здесь все даром… Ага! кошелек!.. серебро… прекрасно!… золото!! C'est charmant! Прощайте!
— Вот уж наши ребята из-за рощи показались. Пойдем, Кондратий Пахомыч, в мирскую избу. Если они в
самом деле захватили какого-нибудь подозрительного человека,
так надобно его порядком допросить, а то, пожалуй, у наших молодцов и правый будет виноват: auri est bonus… [по золоту хорош… (лат.)]
— Нет-ста, Никита Пахомыч! — отвечал рыжий мужик. — Ушли, пострелы! A бают, они с утра до
самых полуден уж буянили, буянили на барском дворе. Приказчика в гроб заколотили. Слышь ты, давай им все калачей, а на наш хлеб
так и плюют.
— Народ-то в Богородском
такой несмышленый! — примолвил рыжий мужик — Гонца к нам послали, а
сами разбежались по лесу. Им бы принять злодеев-то с хлебом и с солью, да пивца, да винца, да того, да другого — убаюкали бы их, голубчиков, а мы бы как тут! Нагрянули врасплох да и катай их чем ни попало.
— Как мы шли назад, — сказал отставной солдат, —
так наткнулись в лесу на французов, на тех ли
самых, на других ли — лукавый их знает!
— А с ними черт! — заревел Ерема. — Что в
самом деле, драться
так драться.
— А мы с тобой, сослуживец моего батюшки, — примолвил Рославлев, взяв за руку сержанта, — с остальными встретим неприятеля у
самой деревни, и если я отступлю хоть на шаг,
так назови мне по имени прежнего твоего командира, и ты увидишь — сын ли я его! Ну, ребята, с богом!
— Близехонько, крестной! — отвечал с колокольни мальчик, — на
самом выгоне — вон уж поровнялись с нашими, что засели на болоте; да они их не видят… Впереди едут конные… в железных шапках с хвостами… Крестной! крестной! да на них и одежа-та железная…
так от солнышка и светит… Эва! сколько их!.. Вот пошли пешие!.. Эге! да народ-то все мелкой, крестной! Наши с ними справятся…
— Да, сударь, да! Кесарь говорит одно, а делается совсем другое; разумеется, в
таком случае experientia est optima magistra — сиречь: опыт —
самый лучший наставник. Конечно, ум хорошо, а два лучше: plus vident oculi…
Так говорит
сам Наполеон,
так говорят почти все французские писатели; а есть люди (мы не скажем, к какой они принадлежат нации), которые полагают, что французские писатели всегда говорят правду — даже и тогда, когда уверяют, что в России нет соловьев; но есть зато фрукт величиною с вишню, который называется арбузом; что русские происходят от татар, а венгерцы от славян; что Кавказские горы отделяют Европейскую Россию от Азиатской; что у нас знатных людей обыкновенно венчают архиереи; что ниема глебониш пописко рюскоф —
самая употребительная фраза на чистом русском языке; что название славян происходит от французского слова esclaves [рабы] и что, наконец, в 1812 году французы били русских, когда шли вперед, били их же, когда бежали назад; били под Москвою, под Тарутиным, под Красным, под Малым Ярославцем, под Полоцком, под Борисовым и даже под Вильною, то есть тогда уже, когда некому нас было бить, если б мы и
сами этого хотели.
— Полно, братец! перестань об этом думать. Конечно, жаль, что этот француз приглянулся ей больше тебя, да ведь этому помочь нельзя,
так о чем же хлопотать? Прощай, Рославлев! Жди от меня писем; да, в
самом деле, поторопись влюбиться в какую-нибудь немку. Говорят, они все пресентиментальные, и если у тебя не пройдет охота вздыхать,
так по крайней мере будет кому поплакать вместе с тобою. Ну, до свиданья, Владимир!
— Да, да! Шамбюр. Говорят, что он изо всего гарнизона выбрал себе сотню
таких же сорванцов, как он
сам, и назвал их: la compagnie infernale…
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И
сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Ужель та
самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была //
Так равнодушна,
так смела?
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое до последней копейки,
так что уж не на что было есть.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он
сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать
самую душу науки,
так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда
сам, чем он должен заняться преимущественнее.