Неточные совпадения
— Под ружьем!.. гм, гм!..
Может быть; вы, верно, лучше моего это знаете; да не о том дело. Я вам передаю то, что слышал: наших легло тридцать тысяч, а много
ли осталось, об этом мне не сказывали.
— Вот как трудно
быть уверену в будущем, — сказал Рославлев, выходя с своим приятелем из трактира. — Думал
ли этот офицер, что он встретит в рублевой ресторации человека, с которым,
может быть, завтра должен резаться.
— Тогда я носил мундир, mon cher! А теперь во фраке хочу посибаритничать. Однако ж знаешь
ли, мой друг? Хоть я не очень скучаю теперешним моим положением, а все-таки мне
было веселее, когда я служил. Почему знать?
Может быть, скоро понадобятся офицеры; стоит нам поссориться с французами… Признаюсь, люблю я этот милый веселый народ; что и говорить, славная нация! А как подумаешь, так надобно с ними порезаться: зазнались, разбойники! Послушай, Вольдемар: если у нас
будет война, я пойду опять в гусары.
— Здоров, братец! — отвечал Ижорской, — что ему делается?.. Постой-ка?.. Слышишь?.. Никак тяфкнула?.. Нет, нет!.. Он
будет сюда с нашими барынями… Чудак!.. поверишь
ли? не
могу его уговорить поохотиться со мною!.. Бродит пешком да ездит верхом по своим полям, как будто бы некому, кроме его, присмотреть за работою; а уж читает, читает!..
— Ax, мой друг, почему знать,
может быть, ты спешишь сократить лучшее время в твоей жизни! Не правда
ли? Ты согласен отсрочить нашу свадьбу?
— И после этого вы
можете меня спрашивать!.. Когда вы, прослужив сорок лет с честию, отдав вполне свой долг отечеству, готовы снова приняться за оружие, то
может ли молодой человек, как я, оставаться простым зрителем этой отчаянной и,
может быть, последней борьбы русских с целой Европою? Нет, Федор Андреевич, если б я навсегда должен
был отказаться от Полины, то и тогда пошел бы служить; а постарался бы только, чтоб меня убили на первом сражении.
Пользуясь правом жениха, Рославлев сидел за столом подле своей невесты; он
мог говорить с нею свободно, не опасаясь нескромного любопытства соседей, потому что с одной стороны подле них сидел Сурской, а с другой Оленька. В то время как все, или почти все, заняты
были едою, этим важным и едва
ли ни главнейшим делом большей части деревенских помещиков, Рославлев спросил Полину: согласна
ли она с мнением своей матери, что он не должен ни в каком случае вступать снова в военную службу?
— Почему знать? — отвечал со вздохом Рославлев, — По крайней мере я почти уверен, что долго еще не
буду ее мужем. Скажите,
могу ли я обещать, что не пойду служить даже и тогда, когда французы внесут войну в сердце России?
— Я хотел узнать, жив
ли мой друг, который,
будучи отчаянно болен, не
мог выехать из Москвы в то время, как вы в нее входили.
— То
есть не принимай ничего к сердцу, — перервал Рославлев, — не люби никого, не жалей ни о ком; беги от несчастного: он
может тебя опечалить; старайся не испортить желудка и как можно реже думай о том, что
будет с тобою под старость — то
ли ты хотел сказать, Александр?
— Хорошо! это доказывает, что вы уважаете нашу великую нацию… Тише, господа! прошу его не трогать! Не
можете ли вы нам сказать,
есть ли вооруженные люди в ближайшей деревне?
— Как что? — перервал сержант, — да разве сын моего командира
может быть изменником? Ну, статочное
ли это дело? Не правда
ли, детушки?
— Нет, братец, решено! ни русские, ни французы, ни люди, ни судьба, ничто не
может нас разлучить. — Так говорил Зарецкой, обнимая своего друга. — Думал
ли я, — продолжал он, — что
буду сегодня в Москве, перебранюсь с жандармским офицером; что по милости французского полковника выеду вместе с тобою из Москвы, что нас разлучат русские крестьяне, что они подстрелят твою лошадь и выберут тебя потом в свои главнокомандующие?..
Мы представляем безусловным обожателям Наполеона оправдать чем-нибудь этот вандальской поступок; вероятно, они откроют какие-нибудь гениальные причины, побудившие императора французов к сему безумному и детскому мщению; и трудно
ли этим господам доказать такую безделку, когда они математически доказывают, что Наполеон
был не только величайшим военным гением, в чем, никто с ними и не спорит, но что он в то же время
мог служить образцом всех гражданских и семейственных добродетелей, то
есть: что он
был добр, справедлив и даже… чувствителен!!!
— Что вы так задумались? — спросил его кавалерийской офицер. — Не хотите
ли, господин Рас… Рос… Рис… pardon!.. никак не
могу выговорить вашего имени; не хотите
ли выпить с нами чашку кофею?
— Тише! Бога ради тише! Что вы? Я не слышал, что вы сказали… не хочу знать… не знаю… Боже мой! до чего мы дожили! какой разврат! Ну что после этого
может быть священным для нашей безумной молодежи? Но извините: мне надобно исполнить приказание генерала Дерикура. Милостивый государь! — продолжал жандарм, подойдя к Рославлеву, — на меня возложена весьма неприятная обязанность; но вы сами военный человек и знаете, что долг службы… не угодно
ли вам идти со мною?
— Я не узнал тебя!.. Так это
был ты, мой друг? Как я рада!.. Теперь ты не
можешь ни в чем упрекать меня… Неправда
ли, мы поравнялись с тобою?.. Ты также, покрытый кровью, лежал у ног моих — помнишь, когда я шла от венца с моим мужем?..
— Да ведь это невозможно, так о чем же и хлопотать? К тому ж; если в самом деле она
была вдовою фанцузского полковника, то не
могла не желать такого завидного конца — кetre coiffé d'une bombe [погибнуть от бомбы (франц.)] или умереть глупым образом на своей постели — какая разница! Я помню, мне сказал однажды Дольчини… А кстати! Знаете
ли, как одурачил нас всех этот господин флорентийской купец?..
— Вспомнить не
могу, — перервал Зарецкой, — в каком жалком виде
была наша древняя столица, когда мы — помнишь, Рославлев, я — одетый французским офицером, а ты — московским мещанином — пробирались к Калужской заставе? помнишь
ли, как ты, взглянув на окно одного дома?.. Виноват, мой друг! Я не должен бы
был вспоминать тебе об этом… Но уж если я проболтался, так скажи мне, что сделалось с этой несчастной?.. Где она теперь?
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь
ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Кто б ни
был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний
ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу
мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Люблю я очень это слово, // Но не
могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд
ли быть ему в чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но обращаюсь к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола // С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку не
могла, // Хоть ослепительна
была.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось
ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть,
может быть, она // Совсем иным развлечена.
Тогда — не правда
ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? // Не потому ль, что в высшем свете // Теперь являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает двор? // Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми
был замечен // И
мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?