Неточные совпадения
—
Да ты только
что любуешься; а
тебе бы пора перестать любоваться всеми женщинами, а полюбить одну.
— Кто?..
да на
что ты походишь с тех пор, как съездил в деревню, влюбился, помолвил и собрался жениться? И, братец! черт ли в этом счастии, которое сделало
тебя из веселого малого каким-то сентиментальным меланхоликом.
—
Ты, верно, бы этого не сказал, Александр, если б увидел меня вместе с моею Полиною. А впрочем, нет,
что толку!
ты и тогда не понял бы моего счастия, — чувство, которое делает меня блаженнейшим человеком в мире, быть может, показалось бы
тебе смешным.
Да, мой друг! не прогневайся! оно недоступно для людей с твоим характером.
—
Да бишь виноват!
Ты любишь чувствительные драмы. Ну,
что ж? обедаем ли мы вместе?
— Это ресторация, в которой платят за обед по рублю с человека. Там увидим мы презабавные физиономии: прегордых писцов из министерских департаментов, глубокомысленных политиков в изорванных сюртуках, художников без работы, учителей без мест, а иногда и журналистов без подписчиков.
Что за разговоры мы услышим! Все обедают за общим столом; должность официантов отправляют двe толc
тыe служанки и, когда гости откушают суп, у всех, без исключения, собирают серебряные ложки. Умора,
да и только!
— С первого раза? Следовательно,
ты влюблен в старшую?
Да что ж
тебе сначала в ней понравилось?
Что, она блондинка или брюнетка?
— Тьфу, черт возьми! — перервал Зарецкой, — так этот-то бред называется любовью? Ну! подлинно есть от
чего сойти с ума! Мой друг!
Да как же прикажешь ей
тебя называть? Мусью Рославлев,
что ль?
— Так, mon cher! так! Но теперь
ты у ног ее; теперь, нет сомнения, и твой образ облекают в одежду неземную; а как потом
ты облечешься сам в халат
да закуришь трубку… Ох, милый!
что ни говори, а муж — плохой идеал!
— Вестимо. Вот нынче ночью я повез на тройке, в Подсолнечное, какого-то барина; не успел еще за околицу выехать, а он и ну понукать; так, знашь
ты, кричма и кричит, как за язык повешенный. Пошел,
да пошел! «Как-ста не так, — подумал я про себя, — вишь, какой прыткой! Нет, барин, погоди! Животы-та не твои, как их поморишь, так и почты не на
чем справлять будет». Он ну кричать громче, а я ну ехать тише!
—
Да, слышь
ты, глупая голова! Ведь за морем извозчики и все так делают; мне уж третьего дня об этом порассказали. Ну, вот мы отъехали этак верст пяток с небольшим, как вдруг — батюшки светы! мой седок как подымется
да учнет ругаться: я, дескать, на
тебя, разбойника, смотрителю пожалуюсь. «Эк-ста
чем угрозил! — сказал я. — Нет, барин, смотрителем нас не испугаешь». Я ему, ребята, на прошлой неделе снес гуся
да полсотни яиц.
— Ну, Андрюша! — сказал старый крестьянин, — слушал я, брат,
тебя: не в батюшку
ты пошел! Тот был мужик умный: а
ты, глупая голова, всякой нехристи веришь! Счастлив этот краснобай,
что не я его возил: побывал бы он у меня в городском остроге. Эк он подъехал с каким подвохом, проклятый!
Да нет, ребята! старого воробья на мякине не обманешь: ведь этот проезжий — шпион.
— Ну
да! А
ты, Андрей, с дуру-та уши и развесил. Бонапарт?
Да знаете ли, православные, кто такой этот Бонапарт! Иль никто из вас не помнит,
что о нем по всем церквам читали? Ведь он антихрист!
—
Что, брат, — отвечал Андрей, почесывая в голове, — оно бы и так,
да, слышь
ты, он баил,
что исправников не будет и бары-то не станут над нами ломаться.
Господи боже мой! — продолжал он, вскочив с завалины, —
да что ты за ямщик, коли десяти верст в час не уедешь?
Мы держимся старины: взял прогоны, выпил на гривнягу,
да и будет; а
ты так нет, как барин — норовишь все в трактир: давай чаю, заморской водки, того-сего, всякой лихой болести; а там хвать, хвать, ан и сенца не на
что купить.
—
Да что ж
ты, Савельич, взъелся в самом деле? — сказал с досадою Андрей. —
Что ты, родной иль хрестной мне батька,
что ль?
— Как нечего?
Что вы, сударь! По-нашему вот как. Если дело пошло наперекор, так не доставайся мое добро ни другу, ни недругу. Господи боже мой! У меня два дома
да три лавки в Панском ряду, а если божиим попущением враг придет в Москву, так я их своей рукой запалю. На вот
тебе! Не хвались же,
что моим владеешь! Нет, батюшка! Русской народ упрям; вели только наш царь-государь, так мы этому Наполеону такую хлеб-соль поднесем,
что он хоть и семи пядей во лбу, а — вот те Христос! — подавится.
— Ну, брат! — сказал Ижорской, когда Рославлев сел на лошадь, — смотри держись крепче: конь черкесской, настоящий Шалох. Прошлого года мне его привели прямо с Кавказа: зверь, а не лошадь!
Да ты старый кавалерист, так со всяким чертом сладишь. Ей, Шурлов! кинь гончих вон в тот остров; а вы, дурачье, ступайте на все лазы;
ты, Заливной, стань у той перемычки,
что к песочному оврагу.
Да чур не зевать! Поставьте прямо на нас милого дружка, чтобы было
чем потешить приезжего гостя.
— Терешка! — сказал Ижорской стремянному, который отдал свою лошадь Рославлеву, — ступай в липовую рощу, посмотри, раскинут ли шатер и пришла ли роговая музыка;
да скажи, чтоб чрез час обед был готов. Ну, любезные! — продолжал он, обращаясь к Рославлеву, — не думал я сегодня заполевать такого зверя. Вчера Оленька раскладывала карты, и все выходило,
что ты прежде недели не будешь. Как они обрадуются!
— Экой
ты, братец! уж я сказал
тебе,
что они обедают здесь, вон в этой роще.
Да не отставай, Ильменев!
Что ты? иль в стремянные ко мне хочешь?
— Ну, конечно, батюшка! подчас напляшешься. Не только губернатор, и слуги-то его начнут
тебя пырять
да гонять из угла в угол, как легавую собаку.
Чего б ни потребовали к его превосходительству, хоть птичьего молока, чтоб тут же родилось и выросло. Бывало, с ног собьют, разбойники! А как еще, на беду, губернатор приедет с супругою… ну! совсем молодца замотают! хоть вовсе спать не ложись!
— Нет, братец! иль не слышишь? по зрячему… Владимир, смотри, смотри!..
Да не туда, куда
ты смотришь. Рославлев!
что ты, братец?
— Ну
что ж
ты задумалась, племянница? — закричал Ижорской. — Полно, матушка, ступай! Ведь смерть самой хочется погулять с женихом. Ох вы, барышни! А
ты что смотришь Владимир? Под руку ее,
да и марш!
—
Да, я люблю его как мужа сестры моей, как надежду, подпору всего нашего семейства, как родного моего брата! А
тебя почти ненавижу за то,
что ты забавляешься его отчаянием. Послушай, Полина! Если
ты меня любишь, не откладывай свадьбы, прошу
тебя, мой друг! Назначь ее на будущей неделе.
Я не буду здорова до тех пор, пока не назову братом жениха твоего; я стану беспрестанно упрекать себя…
да, мой друг! я причиною,
что ты еще не замужем.
—
Да что у
тебя такое сегодня? — спросил Сурской.
— Вот
что!
Да ведь
ты хотел принять его запросто?
—
Да, братец! Я бить не люблю, и в наш век какой порядочной человек станет драться? У меня вот как провинился кто-нибудь — на машину! Завалил ему ударов пять, шесть, так впредь и будет умнее; оно и памятно и здорово.
Чему ж
ты смеешься, Сурской? конечно, здорово. Когда еще у меня не было больных и домового лекаря, так я от всех болезней лечил машиною.
—
Да что ж, я не дождусь лекаря? — продолжал Ижорской. — Трошка! ступай скажи ему,
что я его два часа уж дожидаюсь… А вот и он… Помилуй, батюшка, Сергей Иванович!
Тебя не дозовешься.
—
Да кто
тебе сказал,
что он выздоровел? с
чего ты взял?.. Взможно ли — ни одного больного! Ну вот, господа, заводи больницы!.. ни одного больного!
— Ну, ступай!
Ты смеешься, Сурской. Я и сам знаю,
что смешно:
да что ж делать? Ведь надобно ж чем-нибудь похвастаться. У соседа Буркина конный завод не хуже моего; у княгини Зориной оранжереи больше моих; а есть ли у кого больница? Ну-тка, приятель, скажи? К тому ж это и в моде… нет, не в моде…
— Порядком же она
тебя помаила.
Да и
ты, брат! — не погневайся — зевака. Известное дело, невеста сама наскажет: пора-де под венец! Повернул бы покруче, так дело давно бы было в шляпе.
Да вот никак они едут. Ну
что стоишь, Владимир? Ступай, братец! вынимай из кареты свою невесту.
— Э, племянничек! — закричал Ижорской, — говорить-то с невестою можно, а есть все-таки надобно.
Что ж
ты, Поленька! ведь этак жених твой умрет голодной смертью.
Да возьми, братец! ведь это дупельшнепы! Эй, шампанского! Здоровье его превосходительства, нашего гражданского губернатора. Туш!
—
Ты пугаешь меня.
Да что сделалось?
Да что тебя мучить по-пустому: век не отгадаешь.
— Рославлев! — сказал офицер в бурке, перестав играть на своем флажолете, — каково я кончил это колено? а?.. Ну,
что ты молчишь, Владимир!
Да проснись, душенька!
— Я, mon cher? Ничего!
да с тобой-то
что делается? Не удивительно,
что ты оглох; мне и самому кажется,
что от сегодняшней проклятой канонады я стал крепок на ухо; но отчего
ты ослеп?.. Гляди, гляди!..
Да что ж
ты смотришь, братец? Ведь чай уйдет.
— Ну-ка, Владимир, запей свою кручину!
Да полно, братец, думать о Полине.
Что в самом деле? Убьют, так и дело с концом; а останешься жив, так самому будет веселее явиться к невесте, быть может, с подвязанной рукой и Георгиевским крестом, к которому за сраженье под Смоленском
ты, верно, представлен.
— Разумеется.
Да знаешь ли
что? Я позабыл к
тебе написать. Кажется, он знаком с семейством твоей Полины; по крайней мере он мне сказывал,
что года два тому назад, в Париже, познакомился с какой-то русской барыней, также Лидиной, и ездил часто к ней в дом. Тогда он был еще женат.
— Постой!.. Так точно… вот, кажется, за этим кустом говорят меж собой наши солдаты… пойдем поближе.
Ты не можешь себе представить, как иногда забавны их разговоры, а особливо, когда они уверены,
что никто их не слышит. Мы привыкли видеть их во фрунте и думаем,
что они вовсе не рассуждают. Послушай-ка, какие есть между ними политики — умора,
да и только! Но тише!.. Не шуми, братец!
—
Да, я служу при главном штабе. Я очень рад, мой друг,
что могу первый
тебя поздравить и порадовать твоих товарищей, — прибавил Сурской, взглянув на офицеров, которые толпились вокруг бивака, надеясь услышать что-нибудь новое от полковника, приехавшего из главной квартиры.
—
Да что тебе за охота рассматривать физиономию этого фанфарона?
— Может быть, для того, чтоб отдохнуть; я думаю, они устали не меньше нашего.
Да что ты так хмуришься, Пронской?
— Ну, какая идет там жарня! — сказал Зарядьев, смотря на противуположный берег речки, подернутый густым дымом, сквозь которого прорывались беспрестанно яркие огоньки. — Ненадолго наших двух рот станет.
Да что с
тобой, Сицкой, сделалось? — продолжал он, обращаясь к одному молодому прапорщику. — На
тебе лица нет! Помилуй, разве
ты в первый раз в деле?
— Эх, братец! убирайся к черту с своими французскими словами! Я знаю,
что делаю. То-то, любезный,
ты еще молоденек! Когда солдат думает о том, чтоб идти в ногу
да ровняться, так не думает о неприятельских ядрах.
— А
ты бы, чай, повел скорым? Нет, душенька! от скорого шагу до беготни недалеко; а как побегут
да нагрянет конница, так тогда уже поздно будет командовать. Однако ж взгляни-ка налево: кажется, наш приятель Зарецкой делает то же,
что мы.
—
Да, Владимир! я жив и даже не ранен; но поручика моего французы отправили на тот свет. Жаль! славный был малой.
Да постой-ка:
что у
тебя рука?
Ты ранен.
—
Да что ж это до сих пор не отыщут нашего полкового лекаря? Я боюсь, не раздроблена ли у
тебя кость!
—
Ты пугаешь меня!..
Да что такое?
— Ну,
что ж
ты заснул, братец! — сказал он наконец ямщику. — Садись
да погоняй лошадей-та!
Неточные совпадения
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно.
Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Городничий (с неудовольствием).А, не до слов теперь! Знаете ли,
что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери?
Что? а?
что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна,
да потом пожертвуешь двадцать аршин,
да и давай
тебе еще награду за это?
Да если б знали, так бы
тебе… И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы, говорит, и дворянам не уступим».
Да дворянин… ах
ты, рожа!
Хлестаков.
Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О
ты,
что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
— дворянин учится наукам: его хоть и секут в школе,
да за дело, чтоб он знал полезное. А
ты что? — начинаешь плутнями,
тебя хозяин бьет за то,
что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет
тебе брюхо
да набьешь себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого,
что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и важничаешь?
Да я плевать на твою голову и на твою важность!
Городничий. И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил, правда? (Задумывается.)
Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного;
да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или
тебя хотят повесить.