Неточные совпадения
Она говорила по-русски дурно, по-французски прекрасно, умирала с тоски,
живя в Петербурге, презирала все русское,
жила два года
в Париже, два месяца
в Лозанне и третий уже год сбиралась ехать
в Италию.
— Давай руку! Что
в самом деле! служить, так служить вместе; а когда кампания кончится и мы опять поладим с французами, так знаешь ли что?.. Качнем
в Париж! То-то бы
пожили и повеселились! Эх, милый! что ни говори, а ведь у нас, право, скучно!
— Нет, мой друг! Если ты узнаешь скуку, то не расстанешься с нею и
в Париже. Когда мы кружимся
в вечном чаду,
живем без всякой цели; когда чувствуем
в душе нашей какую-то несносную пустоту…
Я ведь и забыл, что душа твоя полна любви; а
в той стране, где
живет наша любезная, разумеется, круглый год цветут розы и воздух дышит ароматом.
— Ты знаешь, Александр, что я все прошлое лето
жил в деревне, верстах
в пятидесяти от Москвы.
Около средины лета приехала
в мое соседство богатая вдова Лидина, с двумя дочерьми; она только что воротилась из Парижа и должна была, для приведения
в порядок дел своих,
прожить несколько лет
в деревне.
Я подолее вас
живу на белом свете;
в пугачевщину я был уж парень матерой.
Вчера он занемог горячкою, а сегодня поутру я получил письмо от приказчика,
в котором он уведомляет, что старшего сына моего разбили лошади, что он чуть
жив, а старуха моя со страстей так занемогла, что, того и гляди, отдаст богу душу.
Эх, сударь! вы молоды, так не знаете, каково расставаться с тем, с кем
прожил сорок лет душа
в душу.
Ну, как бы после этого им не
жить с нами
в ладу?
Так не лучше ли бы, сударь, и ворота держать на запоре, и собакам-та не прикидываться волками; волк бы
жил да
жил у себя
в лесу, а овцы были бы целы!
— Ну, встреча! черт бы ее побрал. Терпеть не могу этой дуры… Помните, сударь! у нас
в селе
жила полоумная Аксинья? Та вовсе была нестрашна: все, бывало, поет песни да пляшет; а эта безумная по ночам бродит по кладбищу, а днем только и речей, что о похоронах да о покойниках… Да и сама-та ни дать ни взять мертвец: только что не
в саване.
— С утра до вечера, батюшка! — перервал Ильменев. — Как это ему не надоест, подумаешь? Третьего дня я заехал к нему… Господи боже мой! и на столе-то, и на окнах, и на стульях — всё книги! И охота же, подумаешь,
жить чужим умом? Человек, кажется, неглупый, а — поверите ль? — зарылся по уши
в эту дрянь!..
Ты, любезный, зарылся
в книги, как профессор,
живешь каким-то философом, да и Владимир не лучше тебя.
— Друг мой! — сказала Полина, прижав к своему сердцу руку Рославлева, — не откажи мне
в этом! Я не сомневаюсь, не могу сомневаться, что буду счастлива; но дай мне увериться, что и я могу составить твое счастие; дай мне время привязаться к тебе всей моей душою, привыкнуть мыслить об одном тебе,
жить для одного тебя, и если можно, — прибавила она так тихо, что Рославлев не мог расслышать слов ее, — если можно забыть все, все прошедшее!
— Здравствуйте, батюшка Федор Андреевич! — заревел он толстым басом. — Бог вам судья! Я неделю провалялся
в постеле, а вы, нет чтоб проведать,
жив ли, дескать, мой сосед Буркин.
— Итак, я должен оставаться хладнокровным свидетелем ужасных бедствий, которые грозят нашему отечеству; должен
жить спокойно
в то время, когда кровь всех русских будет литься не за славу, не за величие, но за существование нашей родины; когда, может быть, отец станет сражаться рядом с своим сыном и дед умирать подле своего внука.
Но и
в этом смешном желании уверять весь мир, что
в одной только Франции могут
жить порядочные люди, я вижу чувство благородное.
Иноземец,
в глазах наших, почти не человек; он должен считать за милость, если мы дозволяем ему
жить между нами и обогащать нас своими познаниями.
Прощаясь с тобой, я уже намекал тебе, что мне становится скучно
жить в Петербурге.
— Велят!.. плохой ты, брат, дворянин! Чего тут дожидаться приказу — сам давай! Господи боже мой! мы, что ль, русские дворяне, не
живем припеваючи? А пришла беда, так и
в куст?.. Сохрани владыко!.. Последнюю денежку ставь ребром.
— Ну-ка, Владимир, запей свою кручину! Да полно, братец, думать о Полине. Что
в самом деле? Убьют, так и дело с концом; а останешься
жив, так самому будет веселее явиться к невесте, быть может, с подвязанной рукой и Георгиевским крестом, к которому за сраженье под Смоленском ты, верно, представлен.
Ах, знаешь ли что? ведь она
живет в деревне?..
—
В самом деле! Ведь на ней
живет вся семья Архипа-мельника. Подождите, сударь, мигом слетаю.
Полина!!!»
В эту самую минуту яркая молния осветила небеса, ужасный удар грома потряс всю церковь; но Рославлев не видел и не слышал ничего; сердце его окаменело, дыханье прервалось… вдруг вся кровь закипела
в его
жилах; как исступленный, он бросился к церковным дверям: они заперты.
— Ты долго
проживешь в Москве? — спросил Зарецкой своего товарища.
В прошлую зиму я
прожил в ней два месяца и чуть не умер с тоски: театр предурной, балы прескучные, а сплетней, сплетней!..
— Покамест и сам не знаю; но, кажется, мы выедем тут на Троицкую дорогу, а там, может быть… Да, надобно взглянуть на Рославлева. Мы
проживем, братец, денька три
в деревне у моего приятеля, потом пустимся догонять наши полки, а меж тем лошадь твою и тебя будут кормить до отвалу.
Опустив поводья, он сидел задумчиво на своей лошади, которая шла спокойной и ровной ходою; мечтал о будущем, придумывал всевозможные средства к истреблению французской армии и вслед за бегущим неприятелем летел
в Париж:
пожить, повеселиться и забыть на время о любезном и скучном отечестве.
— Разумеется, Григорий Павлович, мы люди военные. Дело походное, а
в походе и с незнакомым человеком
живешь подчас как с однокорытником; что тут за вычуры! Не так ли, господин адъютант?
— Да и теперь еще там, сударь! — сказал лакей Ижорского, Терентий, который
в продолжение этого разговора стоял у дверей, — Я встретил
в Москве его слугу Егора; он сказывал, что Владимир Сергеич болен горячкою и
живет у Серпуховских ворот
в доме какого-то купца Сезёмова.
— Я слышал, что он очень болен и
живет теперь
в доме какого-то купца Сезёмова.
— О, вы вечный защитник русских! — вскричал адъютант. — И оттого, что вы имели терпение
прожить когда-то целый год
в этом царстве зимы…
Уже более трех недель Наполеон
жил снова
в Кремле.
—
В десяти верстах! — повторил Зарецкой. — Что, если бы я мог как-нибудь узнать:
жив ли мой друг Рославлев?
— Вот господин офицер, который отыскивал вашу квартиру, — сказал немец, обращаясь к своему постояльцу. — Он не знал, что вы переехали
жить в мой дом.
— Я хотел узнать,
жив ли мой друг, который, будучи отчаянно болен, не мог выехать из Москвы
в то время, как вы
в нее входили.
— Ступайте прямо; он
живет там —
в угольной комнате, — отвечал один из солдат.
Холодная, ледяная смерть по всем
жилам — и весь ад
в душе!..
— Это ты, — раздался знакомый голос на церковной паперти. — Ты
жив, мой друг? Слава богу! — Рославлев обернулся — перед ним стоял Зарецкой
в том же французском мундире, но
в русской кавалерийской фуражке и форменной серой шинели.
Вспомним, братцы, россов славу
И пойдем врагов разить!
Защитим свою державу:
Лучше смерть — чем
в рабстве
жить!
— Ай да приятель! — вскричал Сборской. — Шампанское! Давай его сюда!.. Тьфу, черт возьми!.. Хорошо вам
жить в главной квартире: все есть.
— Прошлого года, после сражения под Борисовым,
в одном жарком авантпостном деле мне прострелили правую руку, и я должен был
в то время, как наши армии быстро подвигались вперед,
прожить полтора месяца
в грязном и разоренном жидовском местечке.
Хотя
в продолжение всей зимней кампании, бессмертной
в летописях нашего отечества, но тяжкой и изнурительной до высочайшей степени, мы страдали менее французов от холода и недостатка и если иногда желудки наши тосковали, то зато на сердце всегда было весело; однако ж, несмотря на это, мы так много натерпелись всякой нужды, что при первом случае отдохнуть и
пожить весело у всех русских офицеров закружились головы.
«Ого! — подумал я, входя
в просторную комнату, — да мой хозяин, как видно,
живет весело!»
В самом деле, за тремя столами пировало человек двадцать по большой части дурно одетых и полупьяных людей.
—
В самую средину города, на площадь. Вам отведена квартира
в доме профессора Гутмана… Правда, ему теперь не до того; но у него есть жена… дети… а к тому же одна ночь… Прощайте, господин офицер! Не судите о нашем городе по бургомистру:
в нем нет ни капли прусской крови… Черт его просил у нас поселиться — швернот!..
Жил бы у себя
в Баварии — хоц доннер-веттер!
Я чувствовал — да, господа! я чувствовал, как кровь застывала понемногу
в моих
жилах, как холод смерти переливался из бездушного трупа во все оледеневшие мои члены…
Муж ее был болен сильным воспалением
в мозгу; поутру,
в день моего приезда
в их город, с ним сделался летаргический припадок, обманувший даже медика; никто не сомневался
в его смерти, но он был еще
жив.
В то время как мы еще не храбровали, как теперь, Данцигский гарнизон был вдвое сильнее всего нашего блокадного корпуса, который вдобавок был растянут на большом пространстве и, следовательно, при каждой вылазке французов должен был сражаться с неприятелем,
в несколько раз его сильнейшим; положение полка, а
в особенности роты, к которой я был прикомандирован, было весьма незавидно: мы
жили вместе с миллионами лягушек, посреди лабиринта бесчисленных канав, обсаженных единообразными ивами; вся рота помещалась
в крестьянской избе, на небольшом острове, окруженном с одной стороны разливом, с другой — почти непроходимой грязью.
Вся кровь застыла
в моих
жилах, страх придает мне необычайные силы, и я начинаю колотить с таким ожесточением мой лошадиный остов, что он после нескольких траверзов пускается рысью.