Неточные совпадения
— Ах, как мне
хотелось тебя видеть! — продолжала она, подавив свои слезы. — Как ты похудел, какой ты больной, бледный; ты в самом деле
был нездоров, Ваня? Что ж я, и не спрошу! Все о себе говорю; ну, как же теперь твои дела
с журналистами? Что твой новый роман, подвигается ли?
Так я мечтал и горевал, а между тем время уходило. Наступала ночь. В этот вечер у меня
было условлено свидание
с Наташей; она убедительно звала меня к себе запиской еще накануне. Я вскочил и стал собираться. Мне и без того
хотелось вырваться поскорей из квартиры хоть куда-нибудь, хоть на дождь, на слякоть.
Она не отвечала, губы ее вздрагивали. Кажется, ей
хотелось что-то сказать мне; но она скрепилась и смолчала. Я встал, чтоб идти к Наташе. В этот раз я оставил Елене ключ, прося ее, если кто придет и
будет стучаться, окликнуть и спросить: кто такой? Я совершенно
был уверен, что
с Наташей случилось что-нибудь очень нехорошее, а что она до времени таит от меня, как это и не раз бывало между нами. Во всяком случае, я решился зайти к ней только на одну минутку, иначе я мог раздражить ее моею назойливостью.
Но меня остановил ядовитый взгляд князя; он мельком скользнул в мою сторону, и мне показалось, что князь именно ожидает какой-нибудь странной и юношеской выходки
с моей стороны; ему, может
быть, даже
хотелось этого, чтоб насладиться тем, как я себя скомпрометирую.
— Ну да; что ж тут удивительного? Иван Петрович знает. Она все требует, чтоб я
с ней
был. Она хоть и не требует этого, но видно, что ей этого
хочется.
— А так как вы наблюдаете интересы известной особы, то вам и
хочется послушать, что я
буду говорить. Так ли? — прибавил он
с злою улыбкою.
Она ждала нашего гнева, думала, что ее начнут бранить, упрекать, и, может
быть, ей, бессознательно, того только и
хотелось в эту минуту, — чтоб иметь предлог тотчас же заплакать, зарыдать, как в истерике, разбросать опять порошки, как давеча, и даже разбить что-нибудь
с досады, и всем этим утолить свое капризное, наболевшее сердечко.
Старик
с готовностью принялся за дело: ему
хотелось, во-первых, угодить своей Анне Андреевне, а во-вторых, у него
были свои особые соображения…
— И не пожалела ты его, Нелли! — вскричал я, когда мы остались одни, — и не стыдно, не стыдно тебе! Нет, ты не добрая, ты и вправду злая! — и как
был без шляпы, так и побежал я вслед за стариком. Мне
хотелось проводить его до ворот и хоть два слова сказать ему в утешение. Сбегая
с лестницы, я как будто еще видел перед собой лицо Нелли, страшно побледневшее от моих упреков.
— Кончено дело! — вскричал он, — все недоумения разрешены. От вас я прямо пошел к Наташе: я
был расстроен, я не мог
быть без нее. Войдя, я упал перед ней на колени и целовал ее ноги: мне это нужно
было, мне
хотелось этого; без этого я бы умер
с тоски. Она молча обняла меня и заплакала. Тут я прямо ей сказал, что Катю люблю больше ее…
Мамаше
хотелось серьги, а дедушка все нарочно обманывал ее и говорил, что подарит не серьги, а брошку; и когда он принес серьги и как увидел, что мамаша уж знает, что
будут серьги, а не брошка, то рассердился за то, что мамаша узнала, и половину дня не говорил
с ней, а потом сам пришел ее целовать и прощенья просить…
Александр Петрович, конечно, милейший человек, хотя у него
есть особенная слабость — похвастаться своим литературным суждением именно перед теми, которые, как и сам он подозревает, понимают его насквозь. Но мне не
хочется рассуждать
с ним об литературе, я получаю деньги и берусь за шляпу. Александр Петрович едет на Острова на свою дачу и, услышав, что я на Васильевский, благодушно предлагает довезти меня в своей карете.
Неточные совпадения
Мне
хочется, чтобы он
был совершенным зверем!» Пошли смотреть пруд, в котором, по словам Ноздрева, водилась рыба такой величины, что два человека
с трудом вытаскивали штуку, в чем, однако ж, родственник не преминул усомниться.
— Видите ли? он всех удовлетворил, — сказал Платонов. — Однако же, скажите просто:
есть ли у вас время, что<бы> заехать в одну деревню, отсюда верст десять? Мне бы
хотелось проститься
с сестрой и зятем.
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж
с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то
есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не
хотелось умирать!..
Она посмотрела на меня пристально, покачала головой — и опять впала в задумчивость: явно
было, что ей
хотелось что-то сказать, но она не знала,
с чего начать; ее грудь волновалась…
Он смутился и задумался: ему
хотелось похвастаться, солгать — и
было совестно, а вместе
с этим
было стыдно признаться в истине.