Неточные совпадения
Действительно, как-то странно было видеть
такого отжившего свой век старика одного, без присмотра,
тем более что он был похож на сумасшедшего, убежавшего от своих надзирателей.
К чему эта дешевая тревога из пустяков, которую я замечаю в себе в последнее время и которая мешает жить и глядеть ясно на жизнь, о чем уже заметил мне один глубокомысленный критик, с негодованием разбирая мою последнюю повесть?» Но, раздумывая и сетуя, я все-таки оставался на месте, а между
тем болезнь одолевала меня все более и более, и мне наконец стало жаль оставить теплую комнату.
Управляющий домом, из благородных, тоже немного мог сказать о бывшем своем постояльце, кроме разве
того, что квартира ходила по шести рублей в месяц, что покойник жил в ней четыре месяца, но за два последних месяца не заплатил ни копейки,
так что приходилось его сгонять с квартиры.
В
то время, именно год назад, я еще сотрудничал по журналам, писал статейки и твердо верил, что мне удастся написать какую-нибудь большую, хорошую вещь. Я сидел тогда за большим романом; но дело все-таки кончилось
тем, что я — вот засел теперь в больнице и, кажется, скоро умру. А коли скоро умру,
то к чему бы, кажется, и писать записки?
Очарование, которое он произвел в Ихменеве, было
так сильно, что
тот искренно поверил в его дружбу.
Николай Сергеич был один из
тех добрейших и наивно-романтических людей, которые
так хороши у нас на Руси, что бы ни говорили о них, и которые, если уж полюбят кого (иногда бог знает за что),
то отдаются ему всей душой, простирая иногда свою привязанность до комического.
Но оскорбление с обеих сторон было
так сильно, что не оставалось и слова на мир, и раздраженный князь употреблял все усилия, чтоб повернуть дело в свою пользу,
то есть, в сущности, отнять у бывшего своего управляющего последний кусок хлеба.
Итак, Ихменевы переехали в Петербург. Не стану описывать мою встречу с Наташей после
такой долгой разлуки. Во все эти четыре года я не забывал ее никогда. Конечно, я сам не понимал вполне
того чувства, с которым вспоминал о ней; но когда мы вновь свиделись, я скоро догадался, что она суждена мне судьбою.
Я заметил, что подобные сомнения и все эти щекотливые вопросы приходили к нему всего чаще в сумерки (
так памятны мне все подробности и все
то золотое время!). В сумерки наш старик всегда становился как-то особенно нервен, впечатлителен и мнителен. Мы с Наташей уж знали это и заранее посмеивались.
Он ожидал чего-то непостижимо высокого,
такого, чего бы он, пожалуй, и сам не мог понять, но только непременно высокого; а вместо
того вдруг
такие будни и все
такое известное — вот точь-в-точь как
то самое, что обыкновенно кругом совершается.
И добро бы большой или интересный человек был герой, или из исторического что-нибудь, вроде Рославлева или Юрия Милославского; а
то выставлен какой-то маленький, забитый и даже глуповатый чиновник, у которого и пуговицы на вицмундире обсыпались; и все это
таким простым слогом описано, ни дать ни взять как мы сами говорим…
Но Анна Андреевна, несмотря на
то что во время чтения сама была в некотором волнении и тронута, смотрела теперь
так, как будто хотела выговорить: «Оно конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?» и т. д.
Ну, положим, хоть и писатель; а я вот что хотел сказать: камергером, конечно, не сделают за
то, что роман сочинил; об этом и думать нечего; а все-таки можно в люди пройти; ну сделаться каким-нибудь там атташе.
А только все-таки, Ваня, у тебя какое-то эдак лицо…
то есть совсем как будто не поэтическое…
Но не оттого закружилась у меня тогда голова и тосковало сердце
так, что я десять раз подходил к их дверям и десять раз возвращался назад, прежде чем вошел, — не оттого, что не удалась мне моя карьера и что не было у меня еще ни славы, ни денег; не оттого, что я еще не какой-нибудь «атташе» и далеко было до
того, чтоб меня послали для поправления здоровья в Италию; а оттого, что можно прожить десять лет в один год, и прожила в этот год десять лет и моя Наташа.
— Гм! нездоров! — повторил он пять минут спустя. — То-то нездоров! Говорил я тогда, предостерегал, — не послушался! Гм! Нет, брат Ваня: муза, видно, испокон веку сидела на чердаке голодная, да и будет сидеть. Так-то!
Но боже, как она была прекрасна! Никогда, ни прежде, ни после, не видал я ее
такою, как в этот роковой день.
Та ли,
та ли это Наташа,
та ли это девочка, которая, еще только год
тому назад, не спускала с меня глаз и, шевеля за мною губками, слушала мой роман и которая
так весело,
так беспечно хохотала и шутила в
тот вечер с отцом и со мною за ужином?
Та ли это Наташа, которая там, в
той комнате, наклонив головку и вся загоревшись румянцем, сказала мне: да.
— Носи на здоровье! — прибавила она, надевая крест и крестя дочь, — когда-то я тебя каждую ночь
так крестила на сон грядущий, молитву читала, а ты за мной причитывала. А теперь ты не
та стала, и не дает тебе господь спокойного духа. Ах, Наташа, Наташа! Не помогают тебе и молитвы мои материнские! — И старушка заплакала.
Видишь, я какая: в
такую минуту тебе же напоминаю о нашем прошлом счастии, а ты и без
того страдаешь!
Он вот поклянется тебе, да в
тот же день,
так же правдиво и искренно, другому отдастся; да еще сам первый к тебе придет рассказать об этом.
А что он увлекся,
так ведь стоит только мне неделю с ним не видаться, он и забудет меня и полюбит другую, а потом как увидит меня,
то и опять у ног моих будет.
— Наташа, — сказал я, — одного только я не понимаю: как ты можешь любить его после
того, что сама про него сейчас говорила? Не уважаешь его, не веришь даже в любовь его и идешь к нему без возврата, и всех для него губишь? Что ж это
такое? Измучает он тебя на всю жизнь, да и ты его тоже. Слишком уж любишь ты его, Наташа, слишком! Не понимаю я
такой любви.
— Обещал, все обещал. Он ведь для
того меня и зовет теперь, чтоб завтра же обвенчаться потихоньку, за городом; да ведь он не знает, что делает. Он, может быть, как и венчаются-то, не знает. И какой он муж! Смешно, право. А женится,
так несчастлив будет, попрекать начнет… Не хочу я, чтоб он когда-нибудь в чем-нибудь попрекнул меня. Все ему отдам, а он мне пускай ничего. Что ж, коль он несчастлив будет от женитьбы, зачем же его несчастным делать?
— Он, может быть, и совсем не придет, — проговорила она с горькой усмешкой. — Третьего дня он писал, что если я не дам ему слова прийти,
то он поневоле должен отложить свое решение — ехать и обвенчаться со мною; а отец увезет его к невесте. И
так просто,
так натурально написал, как будто это и совсем ничего… Что если он и вправду поехал к ней,Ваня?
Полные небольшие пунцовые губы его, превосходно обрисованные, почти всегда имели какую-то серьезную складку;
тем неожиданнее и
тем очаровательнее была вдруг появлявшаяся на них улыбка, до
того наивная и простодушная, что вы сами, вслед за ним, в каком бы вы ни были настроении духа, ощущали немедленную потребность, в ответ ему, точно
так же как и он, улыбнуться.
Наташа сказала правду: он мог бы сделать и дурной поступок, принужденный к
тому чьим-нибудь сильным влиянием; но, сознав последствия
такого поступка, я думаю, он бы умер от раскаяния.
Скажи им от меня, Ваня, что я знаю, простить меня уж нельзя теперь: они простят, бог не простит; но что если они и проклянут меня,
то я все-таки буду благословлять их и молиться за них всю мою жизнь.
Я с недоумением и тоскою смотрел на него. Наташа умоляла меня взглядом не судить его строго и быть снисходительнее. Она слушала его рассказы с какою-то грустною улыбкой, а вместе с
тем как будто и любовалась им,
так же как любуются милым, веселым ребенком, слушая его неразумную, но милую болтовню. Я с упреком поглядел на нее. Мне стало невыносимо тяжело.
— Непременно; что ж ему останется делать?
То есть он, разумеется, проклянет меня сначала; я даже в этом уверен. Он уж
такой; и
такой со мной строгий. Пожалуй, еще будет кому-нибудь жаловаться, употребит, одним словом, отцовскую власть… Но ведь все это не серьезно. Он меня любит без памяти; посердится и простит. Тогда все помирятся, и все мы будем счастливы. Ее отец тоже.
Ведь сделаться семейным человеком не шутка; тогда уж я буду не мальчик…
то есть я хотел сказать, что я буду
такой же, как и другие… ну, там семейные люди.
Я, например, если не удастся роман (я, по правде, еще и давеча подумал, что роман глупость, а теперь только
так про него рассказал, чтоб выслушать ваше решение), — если не удастся роман,
то я ведь в крайнем случае могу давать уроки музыки.
Так я мечтал и горевал, а между
тем время уходило. Наступала ночь. В этот вечер у меня было условлено свидание с Наташей; она убедительно звала меня к себе запиской еще накануне. Я вскочил и стал собираться. Мне и без
того хотелось вырваться поскорей из квартиры хоть куда-нибудь, хоть на дождь, на слякоть.
Впрочем, надо сознаться во всем откровенно: от расстройства ли нерв, от новых ли впечатлений в новой квартире, от недавней ли хандры, но я мало-помалу и постепенно, с самого наступления сумерек, стал впадать в
то состояние души, которое
так часто приходит ко мне теперь, в моей болезни, по ночам, и которое я называю мистическим ужасом.
Боязнь эта возрастает обыкновенно все сильнее и сильнее, несмотря ни на какие доводы рассудка,
так что наконец ум, несмотря на
то, что приобретает в эти минуты, может быть, еще большую ясность,
тем не менее лишается всякой возможности противодействовать ощущениям.
К величайшему моему ужасу, я увидел, что это ребенок, девочка, и если б это был даже сам Смит,
то и он бы, может быть, не
так испугал меня, как это странное, неожиданное появление незнакомого ребенка в моей комнате в
такой час и в
такое время.
— Прости, прости меня, девочка! Прости, дитя мое! — говорил я, — я
так вдруг объявил тебе, а может быть, это еще не
то… бедненькая!.. Кого ты ищешь? Старика, который тут жил?
Я знал, что старик дня три
тому назад крепко прихворнул, и вдруг я встречаю его в
такую сырость на улице.
Я рассказал ему всю историю с Смитом, извиняясь, что смитовское дело меня задержало, что, кроме
того, я чуть не заболел и что за всеми этими хлопотами к ним, на Васильевский (они жили тогда на Васильевском), было далеко идти. Я чуть было не проговорился, что все-таки нашел случай быть у Наташи и в это время, но вовремя замолчал.
История Смита очень заинтересовала старика. Он сделался внимательнее. Узнав, что новая моя квартира сыра и, может быть, еще хуже прежней, а стоит шесть рублей в месяц, он даже разгорячился. Вообще он сделался чрезвычайно порывист и нетерпелив. Только Анна Андреевна умела еще ладить с ним в
такие минуты, да и
то не всегда.
— Я, видишь, Ваня, обещал Анне Андреевне, — начал он, немного путаясь и сбиваясь, — обещал ей…
то есть, мы согласились вместе с Анной Андреевной сиротку какую-нибудь на воспитание взять…
так, какую-нибудь; бедную
то есть и маленькую, в дом, совсем; понимаешь?
Та и руками и ногами: без правил, говорят, женщина, буянка
такая!
Так полгода
тому назад было, графиня не решалась, а теперь, говорят, в Варшаву ездили, там и согласились.
Ну,
так вот что тут: денежки, миллионы, а
то что — очаровательная!
— Полноте, Анна Андреевна, — сказал я, — в Сибири совсем не
так дурно, как кажется. Если случится несчастье и вам надо будет продать Ихменевку,
то намерение Николая Сергеевича даже и очень хорошо. В Сибири можно найти порядочное частное место, и тогда…
Так бывает иногда с добрейшими, но слабонервными людьми, которые, несмотря на всю свою доброту, увлекаются до самонаслаждения собственным горем и гневом, ища высказаться во что бы
то ни стало, даже до обиды другому, невиноватому и преимущественно всегда самому ближнему к себе человеку.
Чего доброго, не надоумил ли его господь и не ходил ли он в самом деле к Наташе, да одумался дорогой, или что-нибудь не удалось, сорвалось в его намерении, — как и должно было случиться, — и вот он воротился домой, рассерженный и уничтоженный, стыдясь своих недавних желаний и чувств, ища, на ком сорвать сердце за свою же слабость,и выбирая именно
тех, кого наиболее подозревал в
таких же желаниях и чувствах.
И говорю про это
так откровенно,
так прямо именно для
того, чтоб ты никак не мог ошибиться в словах моих, — прибавил он, воспаленными глазами смотря на меня и, видимо, избегая испуганных взглядов жены.
Она поняла, что он нашел его, обрадовался своей находке и, может быть, дрожа от восторга, ревниво спрятал его у себя от всех глаз; что где-нибудь один, тихонько от всех, он с беспредельною любовью смотрел на личико своего возлюбленного дитяти, — смотрел и не мог насмотреться, что, может быть, он
так же, как и бедная мать, запирался один от всех разговаривать с своей бесценной Наташей, выдумывать ее ответы, отвечать на них самому, а ночью, в мучительной тоске, с подавленными в груди рыданиями, ласкал и целовал милый образ и вместо проклятий призывал прощение и благословение на
ту, которую не хотел видеть и проклинал перед всеми.
Кроме
того, Алеша много проживал денег тихонько от Наташи; увлекался за товарищами, изменял ей; ездил к разным Жозефинам и Миннам; а между
тем он все-таки очень любил ее.
Между нами уже давно было условлено, чтоб она ставила свечку на окно, если ей очень и непременно надо меня видеть,
так что если мне случалось проходить близко (а это случалось почти каждый вечер),
то я все-таки, по необыкновенному свету в окне, мог догадаться, что меня ждут и что я ей нужен.