Наташа вздрогнула, вскрикнула, вгляделась в приближавшегося Алешу и вдруг, бросив мою руку, пустилась к нему. Он тоже ускорил шаги, и через минуту она была уже в его объятиях. На улице, кроме нас, никого почти не было. Они целовались, смеялись; Наташа
смеялась и плакала, все вместе, точно они встретились после бесконечной разлуки. Краска залила ее бледные щеки; она была как исступленная… Алеша заметил меня и тотчас же ко мне подошел.
Неточные совпадения
Но в ту же минуту
и засмеялась, —
и плакала и смеялась — все вместе. Мне тоже было
и смешно
и как-то… сладко. Но она ни за что не хотела поднять ко мне голову,
и когда я стал было отрывать ее личико от моего плеча, она все крепче приникала к нему
и все сильнее
и сильнее
смеялась.
Она
плакала, обнимала
и целовала его, целовала ему руки
и убедительно, хотя
и бессвязно, просила его, чтоб он взял ее жить к себе; говорила, что не хочет
и не может более жить со мной, потому
и ушла от меня; что ей тяжело; что она уже не будет более
смеяться над ним
и говорить об новых платьях
и будет вести себя хорошо, будет учиться, выучится «манишки ему стирать
и гладить» (вероятно, она сообразила всю свою речь дорогою, а может быть,
и раньше)
и что, наконец, будет послушна
и хоть каждый день будет принимать какие угодно порошки.
— О, типун тебе на язык! — перебила она сердито, кропая что-то сама иглой над приданым Марфеньки, хотя тут хлопотали около разложенных столов десять швей. Но она не могла видеть других за работой, чтоб и самой не пристать тут же, как Викентьев не мог не засмеяться и не заплакать, когда
смеялись и плакали другие.
Она, глядя на них,
смеется и плачет, и извиняется передо мной за плач и писк; говорит, что это с голоду, что она ждет не дождется, когда вернется муж, который ушел в город продавать голубику, чтобы купить хлеба.
— Голубчик мой, хорошенький мой, — смешно и жалобно запела Любка, — ну что вы всё на меня кричите? — и, мгновенно дунув на свечку, она в темноте приникла к нему
смеясь и плача.
Неточные совпадения
— Ну, вот
и ты! — начала она, запинаясь от радости. — Не сердись на меня, Родя, что я тебя так глупо встречаю, со слезами: это я
смеюсь, а не
плачу. Ты думаешь, я
плачу? Нет, это я радуюсь, а уж у меня глупая привычка такая: слезы текут. Это у меня со смерти твоего отца, от всего
плачу. Садись, голубчик, устал, должно быть, вижу. Ах, как ты испачкался.
Радостный, восторженный крик встретил появление Раскольникова. Обе бросились к нему. Но он стоял как мертвый; невыносимое внезапное сознание ударило в него, как громом. Да
и руки его не поднимались обнять их: не могли. Мать
и сестра сжимали его в объятиях, целовали его,
смеялись,
плакали… Он ступил шаг, покачнулся
и рухнулся на пол в обмороке.
И только? будто бы? — Слезами обливался, // Я помню, бедный он, как с вами расставался. — // Что, сударь,
плачете? живите-ка
смеясь… // А он в ответ: «Недаром, Лиза,
плачу, // Кому известно, что́ найду я воротясь? //
И сколько, может быть, утрачу!» — // Бедняжка будто знал, что года через три…
Мне было досадно
и на самого себя,
и на Карла Иваныча, хотелось
смеяться и хотелось
плакать: нервы были расстроены.
При нем мне было бы совестно
плакать; притом утреннее солнышко весело светило в окна, а Володя, передразнивая Марью Ивановну (гувернантку сестры), так весело
и звучно
смеялся, стоя над умывальником, что даже серьезный Николай, с полотенцем на плече, с мылом в одной руке
и с рукомойником в другой, улыбаясь, говорил: