Неточные совпадения
Так
я мечтал и горевал, а между тем время уходило. Наступала ночь. В этот вечер у
меня было условлено свидание с Наташей; она убедительно звала
меня к себе запиской еще накануне.
Я вскочил и стал собираться.
Мне и без того
хотелось вырваться поскорей из квартиры хоть куда-нибудь, хоть на дождь, на слякоть.
— Видишь, Ваня, — сказал он вдруг, —
мне жаль,
мне не
хотелось бы говорить, но пришло такое время, и
я должен объясниться откровенно, без закорючек, как следует всякому прямому человеку… понимаешь, Ваня?
— Послушай, Алеша, ты бы лучше рассказывал о деле! — вскричала нетерпеливая Наташа. —
Я думала, ты что-нибудь про наше расскажешь, а тебе только
хочется рассказать, как ты там отличился у графа Наинского. Какое
мне дело до твоего графа!
Завтра
я опять к княгине, но отец все-таки благороднейший человек — не думайте чего-нибудь, и хоть отдаляет
меня от тебя, Наташа, но это потому, что он ослеплен, потому что ему миллионов Катиных
хочется, а у тебя их нет; и хочет он их для одного
меня, и только по незнанию несправедлив к тебе.
Мне именно с тобой
хочется про нее говорить, а с ней про тебя.
Кроме того, ей очень
хотелось объявить
мне о своих новых надеждах, возродившихся в ней со вчерашнего дня, и об Николае Сергеиче, который со вчерашнего дня прихворнул, стал угрюм, а между тем и как-то особенно с нею нежен.
Ей ужасно тоже
захотелось тотчас же поехать со
мной к Наташе.
Наташа пристально и пытливо взглянула на
меня. Ей, может быть, самой
хотелось бы ответить
мне: «Немного-то было у него горестей и забот и прежде»; но ей показалось, что в моих словах та же мысль, она и надулась.
Я заметил по некоторым ее вопросам, что ей очень бы
хотелось узнать наверно, какое именно произвела она на него вчера впечатление?
Мне ужасно
хотелось зайти по дороге к Маслобоеву, но
я раздумал: он, верно, еще спал со вчерашнего, да к тому же Елена могла проснуться и, пожалуй, без
меня испугалась бы, увидя себя в моей квартире.
Она не отвечала, губы ее вздрагивали. Кажется, ей
хотелось что-то сказать
мне; но она скрепилась и смолчала.
Я встал, чтоб идти к Наташе. В этот раз
я оставил Елене ключ, прося ее, если кто придет и будет стучаться, окликнуть и спросить: кто такой?
Я совершенно был уверен, что с Наташей случилось что-нибудь очень нехорошее, а что она до времени таит от
меня, как это и не раз бывало между нами. Во всяком случае,
я решился зайти к ней только на одну минутку, иначе
я мог раздражить ее моею назойливостью.
Ей что-то очень
хотелось мне сказать, но она, очевидно, затруднялась и была в большом волнении. Под ее вопросами что-то крылось.
Мне не
хотелось просить прощения первому, а было
мне ужасно грустно.
Ей все
хотелось меня дождаться.
— О мамаше… о Бубновой… о дедушке. Он сидел часа два. Нелли как будто не
хотелось рассказывать, об чем они говорили.
Я не расспрашивал, надеясь узнать все от Маслобоева.
Мне показалось только, что Маслобоев нарочно заходил без
меня, чтоб застать Нелли одну. «Для чего ему это?» — подумал
я.
— Знаешь что? Ему ужасно
хочется уйти от
меня, — шепнула
мне наскоро Наташа, когда он вышел на минуту что-то сказать Мавре, — да и боится. А
я сама боюсь ему сказать, чтоб он уходил, потому что он тогда, пожалуй, нарочно не уйдет, а пуще всего боюсь, что он соскучится и за это совсем охладеет ко
мне! Как сделать?
Я узнал потом, что князю очень
хотелось выдать графиню за кого-нибудь замуж и что отчасти с этою целью он и отсылал ее в Симбирскую губернию, надеясь приискать ей приличного мужа в провинции.
Но
меня остановил ядовитый взгляд князя; он мельком скользнул в мою сторону, и
мне показалось, что князь именно ожидает какой-нибудь странной и юношеской выходки с моей стороны; ему, может быть, даже
хотелось этого, чтоб насладиться тем, как
я себя скомпрометирую.
— Да
я, пожалуй, поеду, — жалобно отвечал Алеша, — только
мне бы очень
хотелось побыть с вами…
— Ну да; что ж тут удивительного? Иван Петрович знает. Она все требует, чтоб
я с ней был. Она хоть и не требует этого, но видно, что ей этого
хочется.
Нечего было тут прибавлять.
Я молчал, и
мне самому
хотелось заплакать, смотря на нее, так, от любви какой-то. Что за милый был это ребенок!
Я уж не спрашивал ее, почему она считает себя способною сделать счастье Алеши.
—
Я ведь знаю очень хорошо, — прибавила она, — князю
хочется моих денег. Про
меня они думают, что
я совершенный ребенок, и даже
мне прямо это говорят.
Я же не думаю этого.
Я уж не ребенок. Странные они люди: сами ведь они точно дети; ну, из чего хлопочут?
— А так как вы наблюдаете интересы известной особы, то вам и
хочется послушать, что
я буду говорить. Так ли? — прибавил он с злою улыбкою.
— Да высказывать-то нечего.
Мне именно
хотелось знать, что бы вы сказали, если б вам кто-нибудь из друзей ваших, желающий вам основательного, истинного счастья, не эфемерного какого-нибудь, предложил девушку, молоденькую, хорошенькую, но… уже кое-что испытавшую;
я говорю аллегорически, но вы
меня понимаете, ну, вроде Натальи Николаевны, разумеется, с приличным вознаграждением… (Заметьте,
я говорю о постороннем, а не о нашемделе); ну, что бы вы сказали?
Он производил на
меня впечатление какого-то гада, какого-то огромного паука, которого
мне ужасно
хотелось раздавить.
Он видимо хмелел. Лицо его изменилось и приняло какое-то злобное выражение. Ему, очевидно,
хотелось язвить, колоть, кусать, насмехаться. «Это отчасти и лучше, что он пьян, — подумал
я, — пьяный всегда разболтает». Но он был себе на уме.
Ну-с, наконец, третья причина моих с вами откровенностей это… (да ведь вы угадали же, мой милый), да,
мне действительно
хотелось поплевать немножко на все это дело, и поплевать именно в ваших глазах.
Александре Семеновне тоже
хотелось спать, но она все сидела над больною и ждала
меня.
На ее же расспросы: почему ей так
хочется, что ей тяжело, что ли, у
меня?
Ему очень
хотелось проникнуть в тайну нашего прибытия, и он вопросительно смотрел на
меня и на Нелли.
Я видел, что Николаю Сергеичу
хотелось было что-то сказать, возразить, сказать, например, что старик за дело не принял дочь, но он поглядел на нас и смолчал.
— Встаньте, папаша! Да встаньте же, — говорила Наташа, — ведь
мне тоже
хочется вас целовать…
Александр Петрович, конечно, милейший человек, хотя у него есть особенная слабость — похвастаться своим литературным суждением именно перед теми, которые, как и сам он подозревает, понимают его насквозь. Но
мне не
хочется рассуждать с ним об литературе,
я получаю деньги и берусь за шляпу. Александр Петрович едет на Острова на свою дачу и, услышав, что
я на Васильевский, благодушно предлагает довезти
меня в своей карете.
—
Мне самой на вас смотреть
хочется, — сказала она. —
Я вас вчера во сне видела и сегодня ночью увижу… вы
мне часто снитесь… всякую ночь…