Неточные совпадения
Тогда за каждым кустом, за каждым деревом
как будто еще кто-то жил, для нас таинственный и неведомый; сказочный мир сливался с действительным; и, когда, бывало, в глубоких долинах густел вечерний пар и седыми извилистыми космами цеплялся за кустарник, лепившийся по каменистым ребрам нашего большого оврага, мы с Наташей, на берегу, держась за руки, с боязливым любопытством заглядывали вглубь и ждали, что вот-вот
выйдет кто-нибудь к нам или откликнется из тумана с овражьего дна и нянины сказки окажутся настоящей, законной правдой.
«Сочинитель, поэт! Как-то странно… Когда же поэты
выходили в люди, в чины? Народ-то все такой щелкопер, ненадежный!»
— Дома, батюшка, дома, — отвечала она,
как будто затрудняясь моим вопросом. — Сейчас сама
выйдет на вас поглядеть. Шутка ли! Три недели не видались! Да чтой-то она у нас какая-то стала такая, — не сообразишь с ней никак: здоровая ли, больная ли, бог с ней!
— Но, Алексей Петрович, подумали ль вы,
какая история
выйдет теперь между вашим и ее отцом?
Как вы думаете, что сегодня будет вечером у них в доме?
Через минуту я выбежал за ней в погоню, ужасно досадуя, что дал ей уйти! Она так тихо
вышла, что я не слыхал,
как отворила она другую дверь на лестницу. С лестницы она еще не успела сойти, думал я, и остановился в сенях прислушаться. Но все было тихо, и не слышно было ничьих шагов. Только хлопнула где-то дверь в нижнем этаже, и опять все стало тихо.
К тому же он и прежде почти никогда не
выходил в вечернее время, а с тех пор,
как ушла Наташа, то есть почти уже с полгода, сделался настоящим домоседом.
— Это я, видишь, Ваня, смотреть не могу, — начал он после довольно продолжительного сердитого молчания, —
как эти маленькие, невинные создания дрогнут от холоду на улице… из-за проклятых матерей и отцов. А впрочем,
какая же мать и
вышлет такого ребенка на такой ужас, если уж не самая несчастная!.. Должно быть, там в углу у ней еще сидят сироты, а это старшая; сама больна, старуха-то; и… гм! Не княжеские дети! Много, Ваня, на свете… не княжеских детей! гм!
— А я так и обмерла,
как он
вышел.
Уж не
вышло ли еще
какой беды!
А
как твоя падчерица
выйдет за Алешу, так их будет пара: и твоя невинная, и Алеша мой дурачок; мы их и возьмем под начало и будем сообща опекать; тогда и у тебя деньги будут.
— Пусть мы вместе, все вместе расстанемся! — перебила она с сверкающим взглядом. — Я сама его благословлю на это. Но тяжело, Ваня, когда он сам, первый, забудет меня? Ах, Ваня,
какая это мука! Я сама не понимаю себя: умом
выходит так, а на деле не так! Что со мною будет!
— Да зачем же это? — прошептала Наташа, — нет, нет, не надо… лучше дай руку и… кончено…
как всегда… — И она
вышла из угла; румянец стал показываться на щеках ее.
— Совсем не утаил! — перебила Наташа, — вот чем хвалится! А
выходит, что все тотчас же нам рассказал. Я еще помню,
как ты вдруг сделался такой послушный, такой нежный и не отходил от меня, точно провинился в чем-нибудь, и все письмо нам по отрывкам и рассказал.
— А
как я-то счастлив! Я более и более буду узнавать вас! но… иду! И все-таки я не могу уйти, чтоб не пожать вашу руку, — продолжал он, вдруг обращаясь ко мне. — Извините! Мы все теперь говорим так бессвязно… Я имел уже несколько раз удовольствие встречаться с вами, и даже раз мы были представлены друг другу. Не могу
выйти отсюда, не выразив,
как бы мне приятно было возобновить с вами знакомство.
— Отчего он умер? — отрывисто спросила она, чуть-чуть оборотясь ко мне, совершенно с тем же жестом и движением,
как и вчера, когда, тоже
выходя и стоя лицом к дверям, спросила об Азорке.
— Я тебе покажу его… когда
выйдем. Да, послушай,
как тебя зовут?
— Да уж так… Куда ж это он опять пошел? В тот раз вы думали, что он ко мне ходил. Видишь, Ваня, если можешь, зайди ко мне завтра. Может быть, я кой-что и скажу тебе… Совестно мне только тебя беспокоить; а теперь шел бы ты домой к своей гостье. Небось часа два прошло,
как ты
вышел из дома?
— Вот и я! — дружески и весело заговорил князь, — только несколько часов
как воротился. Все это время вы не
выходили из моего ума (он нежно поцеловал ее руку), — и сколько, сколько я передумал о вас! Сколько выдумал вам сказать, передать… Ну, да мы наговоримся! Во-первых, мой ветрогон, которого, я вижу, еще здесь нет…
Ну, а так
как он, вероятно, не
выходит теперь от вас и забыл все на свете, то, пожалуйста, не сердитесь, если я буду иногда брать его часа на два, не больше, по моим поручениям.
— Ты все смеешься. Но ведь я от тебя ничего никогда не слыхал такого; и от всего вашего общества тоже никогда не слыхал. У вас, напротив, всё это как-то прячут, всё бы пониже к земле, чтоб все росты, все носы
выходили непременно по каким-то меркам, по каким-то правилам — точно это возможно! Точно это не в тысячу раз невозможнее, чем то, об чем мы говорим и что думаем. А еще называют нас утопистами! Послушал бы ты,
как они мне вчера говорили…
Сначала я пошел к старикам. Оба они хворали. Анна Андреевна была совсем больная; Николай Сергеич сидел у себя в кабинете. Он слышал, что я пришел, но я знал, что по обыкновению своему он
выйдет не раньше,
как через четверть часа, чтоб дать нам наговориться. Я не хотел очень расстраивать Анну Андреевну и потому смягчал по возможности мой рассказ о вчерашнем вечере, но высказал правду; к удивлению моему, старушка хоть и огорчилась, но как-то без удивления приняла известие о возможности разрыва.
Я просидел у них с час. Прощаясь, он
вышел за мною до передней и заговорил о Нелли. У него была серьезная мысль принять ее к себе в дом вместо дочери. Он стал советоваться со мной,
как склонить на то Анну Андреевну. С особенным любопытством расспрашивал меня о Нелли и не узнал ли я о ней еще чего нового? Я наскоро рассказал ему. Рассказ мой произвел на него впечатление.
— Знаешь что? Ему ужасно хочется уйти от меня, — шепнула мне наскоро Наташа, когда он
вышел на минуту что-то сказать Мавре, — да и боится. А я сама боюсь ему сказать, чтоб он уходил, потому что он тогда, пожалуй, нарочно не уйдет, а пуще всего боюсь, что он соскучится и за это совсем охладеет ко мне!
Как сделать?
Восторгу Алеши не было пределов. Он тотчас же пустился в предположения,
как познакомиться. По его
выходило очень легко: Катя выдумает. Он развивал свою идею с жаром, горячо. Сегодня же обещался и ответ принести, через два же часа, и вечер просидеть у Наташи.
— Хорошо, так и быть; я, брат, вообще употребляюсь иногда по иным делам. Но рассуди: мне ведь иные и доверяются-то потому, что я не болтун.
Как же я тебе буду рассказывать? Так и не взыщи, если расскажу вообще, слишком вообще, для того только, чтоб доказать:
какой, дескать, он
выходит подлец. Ну, начинай же сначала ты, про свое.
Как я ее ни упрашивал — ничто не помогало. Я уговорился с ней, чтоб
как только я
выйду с князем, она бы вошла в комнату и заперлась.
Он именно сказал точь-в-точь так же,
как я теперь передал: что она до того уж слишком меня любит, до того сильно, что уж это
выходит просто эгоизм, так что и мне и ей тяжело, а впоследствии и еще тяжелее мне будет.
Ну так когда он сходил с ума, то вот что выдумал для своего удовольствия: он раздевался у себя дома, совершенно,
как Адам, оставлял на себе одну обувь, накидывал на себя широкий плащ до пят, закатывался в него и с важной, величественной миной
выходил на улицу.
Как вспомню я, что чуть не комплименты ей делал, тогда вечером, что она была так великодушна и бескорыстна, что не
вышла за него замуж; желал бы я знать,
как бы она
вышла!
Мы
вышли, и Александра Семеновна наскоро рассказала мне, в чем дело. Потом я узнал еще более подробностей. Вот
как это было.
Я видел, что она положила на прилавок деньги и ей подали чашку, простую чайную чашку, очень похожую на ту, которую она давеча разбила, чтоб показать мне и Ихменеву,
какая она злая. Чашка эта стоила, может быть, копеек пятнадцать, может быть, даже и меньше. Купец завернул ее в бумагу, завязал и отдал Нелли, которая торопливо с довольным видом
вышла из лавочки.
Вот думаю я это, а он вдруг вскочил из-за стола да
как ударит пером по столу, раскраснелся, глаза сверкают, схватился за фуражку и
выходит ко мне.
— Мамаша в ту же ночь заболела, а капитанша отыскала квартиру у Бубновой, а на третий день мы и переехали, и капитанша с нами; и
как переехали, мамаша совсем слегла и три недели лежала больная, а я ходила за ней. Деньги у нас совсем все
вышли, и нам помогла капитанша и Иван Александрыч.
И мамаша очень плакала, и все меня целовала, и крестила в дорогу и богу молилась, и меня с собой на колени перед образом поставила и хоть очень была больна, но
вышла меня провожать к воротам, и когда я оглядывалась, она все стояла и глядела на меня,
как я иду…
Место-то ему, Иван Петрович,
выходит; только
как подумаю, что в Перми, так и захолонет у меня на душе…
— Что она?
Как спала? Не было ли с ней чего? Не проснулась ли она теперь? Знаешь что, Анна Андреевна: мы столик-то придвинем поскорей на террасу, принесут самовар, придут наши, мы все усядемся, и Нелли к нам
выйдет… Вот и прекрасно. Да уж не проснулась ли она? Пойду я к ней. Только посмотрю на нее… не разбужу, не беспокойся! — прибавил он, видя, что Анна Андреевна снова замахала на него руками.
Мы их все развесили в гирляндах и в горшках расставили, и такие цветы тут были, что
как целые деревья, в больших кадках; их мы по углам расставили и у кресел мамаши, и
как мамаша
вышла, то удивилась и очень обрадовалась, а Генрих был рад…
Так только, из благодушия одного дураку даю!» Не помню,
как от него и
вышел!