Неточные совпадения
Раз потом, уже долго спустя, я как-то напомнил Наташе,
как достали нам тогда однажды «Детское чтение»,
как мы тотчас же убежали в сад, к пруду, где стояла под старым густым кленом наша любимая зеленая скамейка, уселись
там и начали читать «Альфонса и Далинду» — волшебную повесть.
Ты, положим, талант, даже замечательный талант… ну, не гений,
как об тебе
там сперва прокричали, а так, просто талант (я еще вот сегодня читал на тебя эту критику в «Трутне»; слишком уж
там тебя худо третируют: ну да ведь это что ж за газета!).
Но боже,
как она была прекрасна! Никогда, ни прежде, ни после, не видал я ее такою,
как в этот роковой день. Та ли, та ли это Наташа, та ли это девочка, которая, еще только год тому назад, не спускала с меня глаз и, шевеля за мною губками, слушала мой роман и которая так весело, так беспечно хохотала и шутила в тот вечер с отцом и со мною за ужином? Та ли это Наташа, которая
там, в той комнате, наклонив головку и вся загоревшись румянцем, сказала мне: да.
Ведь сделаться семейным человеком не шутка; тогда уж я буду не мальчик… то есть я хотел сказать, что я буду такой же,
как и другие… ну,
там семейные люди.
— Это я, видишь, Ваня, смотреть не могу, — начал он после довольно продолжительного сердитого молчания, —
как эти маленькие, невинные создания дрогнут от холоду на улице… из-за проклятых матерей и отцов. А впрочем,
какая же мать и вышлет такого ребенка на такой ужас, если уж не самая несчастная!.. Должно быть,
там в углу у ней еще сидят сироты, а это старшая; сама больна, старуха-то; и… гм! Не княжеские дети! Много, Ваня, на свете… не княжеских детей! гм!
— Довольно бы того хоть увидать, а
там я бы и сама угадала. Послушай: я ведь так глупа стала; хожу-хожу здесь, все одна, все одна, — все думаю; мысли
как какой-то вихрь, так тяжело! Я и выдумала, Ваня: нельзя ли тебе с ней познакомиться? Ведь графиня (тогда ты сам рассказывал) хвалила твой роман; ты ведь ходишь иногда на вечера к князю Р***; она
там бывает. Сделай, чтоб тебя ей
там представили. А то, пожалуй, и Алеша мог бы тебя с ней познакомить. Вот ты бы мне все и рассказал про нее.
Вдруг он увидал ее в углу, между шкафом и окном. Она стояла
там,
как будто спрятавшись, ни жива ни мертва.
Как вспомню об этом, до сих пор не могу не улыбнуться. Алеша тихо и осторожно подошел к ней.
— Но… Но ведь ты теперь
там…Тебя теперь тудазвали…
Как же ты здесь? Ко… который час?..
— Послушай, Алеша, ты бы лучше рассказывал о деле! — вскричала нетерпеливая Наташа. — Я думала, ты что-нибудь про наше расскажешь, а тебе только хочется рассказать,
как ты
там отличился у графа Наинского.
Какое мне дело до твоего графа!
— В доме Клугена! — вскричал он,
как будто чем-то пораженный. —
Как! Вы… давно
там живете?
Я подошел к ней и начал ей наскоро рассказывать. Она молча и пытливо слушала, потупив голову и стоя ко мне спиной. Я рассказал ей тоже,
как старик, умирая, говорил про Шестую линию. «Я и догадался, — прибавил я, — что
там, верно, кто-нибудь живет из дорогих ему, оттого и ждал, что придут о нем наведаться. Верно, он тебя любил, когда в последнюю минуту о тебе поминал».
— Подожди, странная ты девочка! Ведь я тебе добра желаю; мне тебя жаль со вчерашнего дня, когда ты
там в углу на лестнице плакала. Я вспомнить об этом не могу… К тому же твой дедушка у меня на руках умер, и, верно, он об тебе вспоминал, когда про Шестую линию говорил, значит,
как будто тебя мне на руки оставлял. Он мне во сне снится… Вот и книжки я тебе сберег, а ты такая дикая, точно боишься меня. Ты, верно, очень бедна и сиротка, может быть, на чужих руках; так или нет?
Он пошел к буфету и
там,
как бы нечаянно, вдруг очутился вместе с тем парнем в поддевке, которого так бесцеремонно звали Митрошкой.
—
Там увидим, — отвечал я с дороги. — Я, может, только к тебе забегу и спрошу: что и
как? Если только сам жив буду.
— Не пренебрегай этим, Ваня, голубчик, не пренебрегай! Сегодня никуда не ходи. Анне Андреевне так и скажу, в
каком ты положении. Не надо ли доктора? Завтра навещу тебя; по крайней мере всеми силами постараюсь, если только сам буду ноги таскать. А теперь лег бы ты… Ну, прощай. Прощай, девочка; отворотилась! Слушай, друг мой! Вот еще пять рублей; это девочке. Ты, впрочем, ей не говори, что я дал, а так, просто истрать на нее, ну
там башмачонки какие-нибудь, белье… мало ль что понадобится! Прощай, друг мой…
—
Какое лежите! До сумерек, впрочем, буду лежать, а
там пойду со двора. Непременно надо, Леночка.
— Не знаю, — отвечала Нелли, тихо и
как бы задумываясь. — Она за границу ушла, а я
там и родилась.
— Не знаю. А
там нам так хорошо было жить, — и глаза Нелли засверкали. — Мамаша жила одна, со мной. У ней был один друг, добрый,
как вы… Он ее еще здесь знал. Но он
там умер, мамаша и воротилась…
Вечером я хотел быть у Наташи. Но так
как теперь дал слово Маслобоеву, то и рассудил отправиться к ней сейчас. Я был уверен, что застану у ней Алешу. Действительно, он был
там и ужасно обрадовался, когда я вошел.
— Иван Петрович, голубчик, что мне делать? Посоветуйте мне: я еще вчера дал слово быть сегодня, именно теперь, у Кати. Не могу же я манкировать! Я люблю Наташу
как не знаю что, готов просто в огонь, но, согласитесь сами,
там совсем бросить, ведь это нельзя…
Я рассудил, что рано ли, поздно ли надо будет ехать. Положим, Наташа теперь одна, я ей нужен, но ведь она же сама поручила мне
как можно скорей узнать Катю. К тому же, может быть, и Алеша
там… Я знал, что Наташа не будет покойна, прежде чем я не принесу ей известий о Кате, и решился ехать. Но меня смущала Нелли.
— Ах, боже мой, да я сейчас и поеду. Я ведь сказал, что здесь только одну минутку пробуду, на вас обоих посмотрю,
как вы вместе будете говорить, а
там и туда.
— Да что мы вместе, ну вот и сидим, — видел? И всегда-то он такой, — прибавила она, слегка краснея и указывая мне на него пальчиком. — «Одну минутку, говорит, только одну минутку», а смотришь, и до полночи просидел, а
там уж и поздно. «Она, говорит, не сердится, она добрая», — вот он
как рассуждает! Ну, хорошо ли это, ну, благородно ли?
Любопытно было бы заглянуть в эту рассуждающую головку и подсмотреть,
как смешивались
там совершенно детские идеи и представления с серьезно выжитыми впечатлениями и наблюдениями жизни (потому что Катя уже жила), а вместе с тем и с идеями, еще ей не знакомыми, не выжитыми ею, но поразившими ее отвлеченно, книжно, которых уже должно было быть очень много и которые она, вероятно, принимала за выжитые ею самою.
— Если б было время, я бы вам сыграла Третий концерт Бетховена. Я его теперь играю.
Там все эти чувства… точно так же,
как я теперь чувствую. Так мне кажется. Но это в другой раз; а теперь надо говорить.
— Ну, вот видите, ну хоть бы этот миллион, уж они так болтают о нем, что уж и несносно становится. Я, конечно, с радостию пожертвую на все полезное, к чему ведь такие огромные деньги, не правда ли? Но ведь когда еще я его пожертвую; а они уж
там теперь делят, рассуждают, кричат, спорят: куда лучше употребить его, даже ссорятся из-за этого, — так что уж это и странно. Слишком торопятся. Но все-таки они такие искренние и… умные. Учатся. Это все же лучше, чем
как другие живут. Ведь так?
— Постойте, не торопитесь; пойдемте-ка поскорее к вам,
там все и узнаете, — защебетала Александра Семеновна, —
какие вещи-то я вам расскажу, Иван Петрович, — шептала она наскоро дорогою. — Дивиться только надо… Вот пойдемте, сейчас узнаете.
— Что же вы на Васильевском нанимали? Это
там у Бубновой, что ли? — спросил старик, обращаясь ко мне и стараясь выказать некоторую небрежность в своем вопросе. Спросил же,
как будто ему неловко было сидеть молча.