Неточные совпадения
Хочу теперь все записать, и,
если б я
не изобрел себе этого занятия, мне кажется, я бы умер с тоски.
Граф Наинский, его знатный родственник, который
не обратил бы и внимания на него,
если б он явился обыкновенным просителем, пораженный его успехами в обществе, нашел возможным и приличным обратить на него свое особенное внимание и даже удостоил взять в свой дом на воспитание его семилетнего сына.
Если я был счастлив когда-нибудь, то это даже и
не во время первых упоительных минут моего успеха, а тогда, когда еще я
не читал и
не показывал никому моей рукописи: в те долгие ночи, среди восторженных надежд и мечтаний и страстной любви к труду; когда я сжился с моей фантазией, с лицами, которых сам создал, как с родными, как будто с действительно существующими; любил их, радовался и печалился с ними, а подчас даже и плакал самыми искренними слезами над незатейливым героем моим.
— Знаешь, Ваня? — продолжал старик, увлекаясь все более и более, — это хоть
не служба, зато все-таки карьера. Прочтут и высокие лица. Вот ты говорил, Гоголь вспоможение ежегодное получает и за границу послан. А что,
если б и ты? А? Или еще рано? Надо еще что-нибудь сочинить? Так сочиняй, брат, сочиняй поскорее!
Не засыпай на лаврах. Чего глядеть-то!
Из благородной гордости он
не хотел и думать: что скажет князь,
если узнает, что его сын опять принят в доме Ихменевых, и мысленно презирал все его нелепые подозрения.
Так и меня забудет,
если я
не буду постоянно при нем.
Я уж решилась:
если я
не буду при нем всегда, постоянно, каждое мгновение, он разлюбит меня, забудет и бросит.
Ах, Ваня! — вскричала она вдруг и вся задрожала, — что
если он в самом деле уж
не любит меня!
Что
если ты правду про него сейчас говорил (я никогда этого
не говорил), что он только обманывает меня и только кажется таким правдивым и искренним, а сам злой и тщеславный!
— Он, может быть, и совсем
не придет, — проговорила она с горькой усмешкой. — Третьего дня он писал, что
если я
не дам ему слова прийти, то он поневоле должен отложить свое решение — ехать и обвенчаться со мною; а отец увезет его к невесте. И так просто, так натурально написал, как будто это и совсем ничего… Что
если он и вправду поехал к ней,Ваня?
Мне кажется, этот ребенок никогда, даже и в шутку,
не мог бы солгать, а
если б и солгал, то, право,
не подозревая в этом дурного.
Знаешь ли, Ваня, что я бы, может быть, и
не решилась на это,
если б тебя
не случилось сегодня со мною!
Скажи им от меня, Ваня, что я знаю, простить меня уж нельзя теперь: они простят, бог
не простит; но что
если они и проклянут меня, то я все-таки буду благословлять их и молиться за них всю мою жизнь.
К величайшему моему ужасу, я увидел, что это ребенок, девочка, и
если б это был даже сам Смит, то и он бы, может быть,
не так испугал меня, как это странное, неожиданное появление незнакомого ребенка в моей комнате в такой час и в такое время.
— Это я, видишь, Ваня, смотреть
не могу, — начал он после довольно продолжительного сердитого молчания, — как эти маленькие, невинные создания дрогнут от холоду на улице… из-за проклятых матерей и отцов. А впрочем, какая же мать и вышлет такого ребенка на такой ужас,
если уж
не самая несчастная!.. Должно быть, там в углу у ней еще сидят сироты, а это старшая; сама больна, старуха-то; и… гм!
Не княжеские дети! Много, Ваня, на свете…
не княжеских детей! гм!
Старушка становилась больна,
если долго
не получала известий, а когда я приходил с ними, интересовалась самою малейшею подробностию, расспрашивала с судорожным любопытством, «отводила душу» на моих рассказах и чуть
не умерла от страха, когда Наташа однажды заболела, даже чуть было
не пошла к ней сама.
— Полноте, Анна Андреевна, — сказал я, — в Сибири совсем
не так дурно, как кажется.
Если случится несчастье и вам надо будет продать Ихменевку, то намерение Николая Сергеевича даже и очень хорошо. В Сибири можно найти порядочное частное место, и тогда…
Алеша чувствовал, что под этой лаской скрывается непреклонное, неизменное решение, и тосковал, —
не так, впрочем, как бы он тосковал,
если б
не видал ежедневно Катерины Федоровны.
— Бедные! — сказала она. — А
если он все знает, — прибавила она после некоторого молчания, — так это
не мудрено. Он и об отце Алеши имеет большие известия.
Если б отец и простил, то все-таки он бы
не узнал меня теперь.
Теперь же,
если б я воротилась домой, он бы меня и
не узнал.
Если я и угожу ему, он все-таки будет вздыхать о прошедшем счастье, тосковать, что я совсем
не та, как прежде, когда еще он любил меня ребенком; а старое всегда лучше кажется!
И хоть мне и больно будет,
если он
не захочет понять, чего мне самой стоило все это счастьес Алешей, какие я сама страдания перенесла, то я подавлю свою боль, все перенесу, — но ему и этого будет мало.
—
Если б я знала наверно, что он любит ее, я бы решилась… Ваня!
Не таи от меня ничего! Знаешь ты что-нибудь, чего мне
не хочешь сказать, или нет?
— О боже мой! — вскрикнул он в восторге, —
если б только был виноват, я бы
не смел, кажется, и взглянуть на нее после этого! Посмотрите, посмотрите! — кричал он, обращаясь ко мне, — вот: она считает меня виноватым; все против меня, все видимости против меня! Я пять дней
не езжу! Есть слухи, что я у невесты, — и что ж? Она уж прощает меня! Она уж говорит: «Дай руку, и кончено!» Наташа, голубчик мой, ангел мой, ангел мой! Я
не виноват, и ты знай это! Я
не виноват ни настолечко! Напротив! Напротив!
Последний был дядя, Семен Валковский, да тот только в Москве был известен, да и то тем, что последние триста душ прожил, и
если б отец
не нажил сам денег, то его внуки, может быть, сами бы землю пахали, как и есть такие князья.
Он даже и
не возражал, а просто начал меня упрекать, что я бросил дом графа Наинского, а потом сказал, что надо подмазаться к княгине К., моей крестной матери, и что
если княгиня К. меня хорошо примет, так, значит, и везде примут и карьера сделана, и пошел, и пошел расписывать!
Сколько раз, бывало, она дулась на меня,
не высказывая на словах,
если я,
не слишком церемонясь, доказывал Алеше, что он сделал какую-нибудь глупость; это было больное место в ее сердце.
— Все, решительно все, — отвечал Алеша, — и благодарю бога, который внушил мне эту мысль; но слушайте, слушайте! Четыре дня тому назад я решил так: удалиться от вас и кончить все самому.
Если б я был с вами, я бы все колебался, я бы слушал вас и никогда бы
не решился. Один же, поставив именно себя в такое положение, что каждую минуту должен был твердить себе, что надо кончить и что я долженкончить, я собрался с духом и — кончил! Я положил воротиться к вам с решением и воротился с решением!
Если же
не удастся завтра у отца (а она наверное думает, что
не удастся), тогда и она соглашается, чтоб я прибегнул к покровительству княгини К. Тогда уже никто из них
не осмелится идти против.
Сватовство наше с домом графини разрушено и восстановиться
не может; но
если б и могло — ему
не бывать уже более.
— Ты как будто на него сердишься, Ваня? А какая, однако ж, я дурная, мнительная и какая тщеславная!
Не смейся; я ведь перед тобой ничего
не скрываю. Ах, Ваня, друг ты мой дорогой! Вот
если я буду опять несчастна,
если опять горе придет, ведь уж ты, верно, будешь здесь подле меня; один, может быть, и будешь! Чем заслужу я тебе за все!
Не проклинай меня никогда, Ваня!..
Но как, должно быть, смеялся в эту минуту один человек, засыпая в комфортной своей постели, —
если, впрочем, он еще удостоил усмехнуться над нами! Должно быть,
не удостоил!
— Но
если вы меня
не научите, что ж я сделаю? Говорю вам, я ничего
не знаю. Это, верно, сама Бубнова, хозяйка дома?
Одно скажу:
если б во мне
не откликался еще человек,
не подошел бы я сегодня к тебе, Ваня.
Старушка перекрестила меня несколько раз на дорогу, послала особое благословение Наташе и чуть
не заплакала, когда я решительно отказался прийти в тот же день еще раз, вечером,
если с Наташей
не случилось чего особенного.
— Послушай, Ваня, а ведь так всегда бывает, что вот
если сначала человек
не понравится, то уж это почти признак, что он непременно понравится потом. По крайней мере, так всегда бывало со мною.
Она была горда, и благородно горда, и
не могла перенести,
если то, что считала выше всего, предалось бы на посмеяние в ее же глазах.
Всего лучше,
если они спокойно сидят в своих углах и
не выходят на свет; я даже заметил, что они действительно любят свои углы до того, что даже дичают в них.
— Непременно,
если только
не задержит одно дело.
Я нагнулся к ней: она была опять вся в жару; с ней был опять лихорадочный кризис. Я начал утешать ее и обнадеживать; уверял ее, что
если она хочет остаться у меня, то я никуда ее
не отдам. Говоря это, я снял пальто и фуражку. Оставить ее одну в таком состоянии я
не решился.
— Я завтра же тебе куплю другое. Я и книжки твои тебе принесу. Ты будешь у меня жить. Я тебя никому
не отдам,
если сама
не захочешь; успокойся…
Я положил,
не откладывая, сегодня же утром купить ей новое платье. На это дикое, ожесточенное существо нужно было действовать добротой. Она смотрела так, как будто никогда и
не видывала добрых людей.
Если она уж раз, несмотря на жестокое наказание, изорвала в клочки свое первое, такое же платье, то с каким же ожесточением она должна была смотреть на него теперь, когда оно напоминало ей такую ужасную недавнюю минуту.
— Вот видишь, Елена, вот видишь, какая ты гордая, — сказал я, подходя к ней и садясь с ней на диван рядом. — Я с тобой поступаю, как мне велит мое сердце. Ты теперь одна, без родных, несчастная. Я тебе помочь хочу. Так же бы и ты мне помогла, когда бы мне было худо. Но ты
не хочешь так рассудить, и вот тебе тяжело от меня самый простой подарок принять. Ты тотчас же хочешь за него заплатить, заработать, как будто я Бубнова и тебя попрекаю.
Если так, то это стыдно, Елена.
Она
не отвечала, губы ее вздрагивали. Кажется, ей хотелось что-то сказать мне; но она скрепилась и смолчала. Я встал, чтоб идти к Наташе. В этот раз я оставил Елене ключ, прося ее,
если кто придет и будет стучаться, окликнуть и спросить: кто такой? Я совершенно был уверен, что с Наташей случилось что-нибудь очень нехорошее, а что она до времени таит от меня, как это и
не раз бывало между нами. Во всяком случае, я решился зайти к ней только на одну минутку, иначе я мог раздражить ее моею назойливостью.
И старик в изумлении посмотрел на нее еще раз. Елена, чувствуя, что про нее говорят, сидела молча, потупив голову и щипала пальчиками покромку дивана. Она уже успела надеть на себя новое платьице, которое вышло ей совершенно впору. Волосы ее были приглажены тщательнее обыкновенного, может быть, по поводу нового платья. Вообще
если б
не странная дикость ее взгляда, то она была бы премиловидная девочка.
Если ты видел меня рыдающим над ее портретом, то из этого еще
не следует, что я желаю простить ее.
Ты можешь сказать мне:
если так,
если вы равнодушны к судьбе той, которую уже
не считаете вашей дочерью, то для чего же вы вмешиваетесь в то, что там теперь затевается?
Если она мне уже
не дочь, то она все-таки слабое, незащищенное и обманутое существо, которое обманывают еще больше, чтоб погубить окончательно.
Да и, наконец,
если пойдет на дуэль, так князья-то наши и сами свадьбы
не захотят.