Неточные совпадения
Этой несчастной собаке, кажется, тоже
было лет восемьдесят;
да, это непременно должно
было быть.
—
Да, я отлично сделает шушель, — скромно подхватил сам гер Кригер, выступая на первый план. Это
был длинный, худощавый и добродетельный немец с рыжими клочковатыми волосами и очками на горбатом носу.
Мебели
было всего стол, два стула и старый-старый диван, твердый, как камень, и из которого со всех сторон высовывалась мочала;
да и то оказалось хозяйское.
Старушка вопросительно взглядывала на Николая Сергеича и даже немного надулась, точно чем-то обиделась: «Ну стоит, право, такой вздор печатать и слушать,
да еще и деньги за это дают», — написано
было на лице ее.
— Ах, боже мой!
Да какому же ему
быть, папочка?
Методу нами уже
было сказано одно словечко, и я услышал наконец, как Наташа, потупив головку и полураскрыв свои губки, почти шепотом сказала мне:
да.
Да, это
было почти ровно через год!
Но я знал еще… нет! я тогда еще только предчувствовал, знал,
да не верил, что кроме этой истории
есть и у них теперь что-то, что должно беспокоить их больше всего на свете, и с мучительной тоской к ним приглядывался.
—
Да, Ваня, — спросил вдруг старик, как будто опомнившись, — уж не
был ли болен? Что долго не ходил? Я виноват перед тобой: давно хотел тебя навестить,
да все как-то того… — И он опять задумался.
— Гм! нездоров! — повторил он пять минут спустя. — То-то нездоров! Говорил я тогда, предостерегал, — не послушался! Гм! Нет, брат Ваня: муза, видно, испокон веку сидела на чердаке голодная,
да и
будет сидеть. Так-то!
Да, не в духе
был старик. Не
было б у него своей раны на сердце, не заговорил бы он со мной о голодной музе. Я всматривался в его лицо: оно пожелтело, в глазах его выражалось какое-то недоумение, какая-то мысль в форме вопроса, которого он не в силах
был разрешить.
Был он как-то порывист и непривычно желчен. Жена взглядывала на него с беспокойством и покачивала головою. Когда он раз отвернулся, она кивнула мне на него украдкой.
— А что? Ничего с ней, — отозвался Николай Сергеич неохотно и отрывисто, — здорова. Так, в лета входит девица, перестала младенцем
быть, вот и все. Кто их разберет, эти девичьи печали
да капризы?
Но боже, как она
была прекрасна! Никогда, ни прежде, ни после, не видал я ее такою, как в этот роковой день. Та ли, та ли это Наташа, та ли это девочка, которая, еще только год тому назад, не спускала с меня глаз и, шевеля за мною губками, слушала мой роман и которая так весело, так беспечно хохотала и шутила в тот вечер с отцом и со мною за ужином? Та ли это Наташа, которая там, в той комнате, наклонив головку и вся загоревшись румянцем, сказала мне:
да.
—
Да ведь ты же сама говорила сейчас Анне Андреевне, может
быть,не пойдешь из дому… ко всенощной. Стало
быть, ты хотела и остаться; стало
быть, не решилась еще совершенно?
Она залилась слезами.
Да, тяжело ей
было!
Он и дурной поступок, пожалуй, сделает;
да обвинить-то его за этот дурной поступок нельзя
будет, а разве что пожалеть.
— Ах, Наташа,
да, может
быть, это все неправда, только слухи одни. Ну, где ему, такому еще мальчику, жениться!
— Обещал, все обещал. Он ведь для того меня и зовет теперь, чтоб завтра же обвенчаться потихоньку, за городом;
да ведь он не знает, что делает. Он, может
быть, как и венчаются-то, не знает. И какой он муж! Смешно, право. А женится, так несчастлив
будет, попрекать начнет… Не хочу я, чтоб он когда-нибудь в чем-нибудь попрекнул меня. Все ему отдам, а он мне пускай ничего. Что ж, коль он несчастлив
будет от женитьбы, зачем же его несчастным делать?
Да, я не любил его, и, каюсь, я никогда не мог его полюбить, — только один я, может
быть, из всех его знавших.
—
Да,
да, Алеша, — подхватила Наташа, — он наш, он наш брат, он уже простил нас, и без него мы не
будем счастливы.
Надо
было заранее справиться,
да я не успел…
Да, кроме того, у меня
есть много дорогих безделушек, туалетных вещиц; к чему они?
— Твой дедушка?
да ведь он уже умер! — сказал я вдруг, совершенно не приготовившись отвечать на ее вопрос, и тотчас раскаялся. С минуту стояла она в прежнем положении и вдруг вся задрожала, но так сильно, как будто в ней приготовлялся какой-нибудь опасный нервический припадок. Я схватился
было поддержать ее, чтоб она не упала. Через несколько минут ей стало лучше, и я ясно видел, что она употребляет над собой неестественные усилия, скрывая передо мною свое волнение.
— Его фамилия
была Смит?
Да?
—
Да, и Азорка тоже умер, — отвечал я, и мне показался странным ее вопрос: точно и она
была уверена, что Азорка непременно должен
был умереть вместе с стариком. Выслушав мой ответ, девочка неслышно вышла из комнаты, осторожно притворив за собою дверь.
—
Да, это хорошо! — машинально повторил он минут через пять, как бы очнувшись после глубокой задумчивости. — Гм… видишь, Ваня, ты для нас
был всегда как бы родным сыном; бог не благословил нас с Анной Андреевной… сыном… и послал нам тебя; я так всегда думал. Старуха тоже…
да! и ты всегда вел себя с нами почтительно, нежно, как родной, благодарный сын.
Да благословит тебя бог за это, Ваня, как и мы оба, старики, благословляем и любим тебя…
да!
—
Да… ну, а что? Не хворал ли? Что же долго у нас не
был?
История Смита очень заинтересовала старика. Он сделался внимательнее. Узнав, что новая моя квартира сыра и, может
быть, еще хуже прежней, а стоит шесть рублей в месяц, он даже разгорячился. Вообще он сделался чрезвычайно порывист и нетерпелив. Только Анна Андреевна умела еще ладить с ним в такие минуты,
да и то не всегда.
— Умер, гм… умер!
Да так и следовало. Что ж, оставил что-нибудь жене и детям? Ведь ты говорил, что у него там жена, что ль,
была… И на что эти люди женятся!
— Ты ведь говорил, Ваня, что он
был человек хороший, великодушный, симпатичный, с чувством, с сердцем. Ну, так вот они все таковы, люди-то с сердцем, симпатичные-то твои! Только и умеют, что сирот размножать! Гм…
да и умирать-то, я думаю, ему
было весело!.. Э-э-эх! Уехал бы куда-нибудь отсюда, хоть в Сибирь!.. Что ты, девочка? — спросил он вдруг, увидев на тротуаре ребенка, просившего милостыню.
Ну, так чайку-то
выпьешь, найди предлог благовидный,
да и ступай.
Я
было то
да се, а он чуть
было не закричал на меня, а потом словно жалко ему стало, говорит: денег мало.
— Ха-ха-ха! А ты чего ожидала!
Да чем же мы жить-то здесь
будем, подумай! Деньги прожиты, последнюю копейку добиваем!
Чего доброго, не надоумил ли его господь и не ходил ли он в самом деле к Наташе,
да одумался дорогой, или что-нибудь не удалось, сорвалось в его намерении, — как и должно
было случиться, — и вот он воротился домой, рассерженный и уничтоженный, стыдясь своих недавних желаний и чувств, ища, на ком сорвать сердце за свою же слабость,и выбирая именно тех, кого наиболее подозревал в таких же желаниях и чувствах.
Он
был отчасти прав; между ними
было совершенное неравенство; он чувствовал себя перед нею ребенком,
да и она всегда считала его за ребенка.
— Нет, не праздник…
да что ж, Ваня, садись, должно
быть устал. Хочешь чаю? Ведь ты еще не
пил?
— Без условий! Это невозможно; и не упрекай меня, Ваня, напрасно. Я об этом дни и ночи думала и думаю. После того как я их покинула, может
быть, не
было дня, чтоб я об этом не думала.
Да и сколько раз мы с тобой же об этом говорили! Ведь ты знаешь сам, что это невозможно!
Теперь уж не
будем ложки
да запонки закладывать!
Последний
был дядя, Семен Валковский,
да тот только в Москве
был известен,
да и то тем, что последние триста душ прожил, и если б отец не нажил сам денег, то его внуки, может
быть, сами бы землю пахали, как и
есть такие князья.
Я
было хотел потом высказать отцу все мои чувства
да удержался.
А наконец (почему же не сказать откровенно!), вот что, Наташа,
да и вы тоже, Иван Петрович, я, может
быть, действительно иногда очень, очень нерассудителен; ну,
да, положим даже (ведь иногда и это бывало), просто глуп.
—
Да, она
была рада, что удалось ей сделать благородное дело, а сама плакала.
Да, много помешала мне эта мнительность в моей жизни, и весь раздор мой с семейством вашим, может
быть, только последствия моего жалкого характера!..
—
Да, вы правы, мне тоже. Я давно знаю, что вы настоящий, искренний друг Натальи Николаевны и моего сына. Я надеюсь
быть между вами троими четвертым. Не так ли? — прибавил он, обращаясь к Наташе.
—
Да, он наш искренний друг, и мы должны
быть все вместе! — отвечала с глубоким чувством Наташа. Бедненькая! Она так и засияла от радости, когда увидела, что князь не забыл подойти ко мне. Как она любила меня!
— И мне тоже. Он как-то все так говорит… Устала я, голубчик. Знаешь что? Ступай и ты домой. А завтра приходи ко мне как можно пораньше от них.
Да слушай еще: это не обидно
было, когда я сказала ему, что хочу поскорее полюбить его?
Да и трудно
было встретить более странное, более оригинальное существо, по крайней мере по наружности.
—
Да,
да, я тихонько ушла! Пустите! Она
будет бить меня! — закричала она, видимо проговорившись и вырываясь из моих рук.
— Ах, боже мой,
да ведь ты живешь же у кого-нибудь! Ты бы попросила у других чулки, коли надо
было выйти.
Ноги мои должна мыть
да воду эту
пить, изверг, черная ты шпага французская.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё
было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; //
Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, //
Напев Торкватовых октав!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё
да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.