Неточные совпадения
Ну и, наконец, человек страдал, делал подвиги; десять лет, несмотря ни на какие оскорбления, ухаживал
за больным другом: все это требует награды! ну, наконец, и наука… писатель! образованнейший человек! благороднейшее лицо —
словом…
— Это что в руках у тебя? А! французские
слова русскими буквами — ухитрился! Такому болвану, дураку набитому, в руки даетесь — не стыдно ли, Гаврила? — вскричал я, в один миг забыв все великодушные мои предположения о Фоме Фомиче,
за которые мне еще так недавно досталось от господина Бахчеева.
Конечно, мне же добра желают — я ведь это понимаю; но я ни
за что не женюсь — я уж дал себе такое
слово.
За чаем во все время он не сказал ни
слова, не смеялся, когда все смеялись; но я вовсе не заметил в нем никакой «забитости», которую видел в нем дядя; напротив, взгляд его светло-карих глаз выражал решимость и какую-то определенность характера.
Свояченицу свою облагодетельствовал; одну сироту замуж выдал
за дивного молодого человека (теперь стряпчим в Малиново; еще молодой человек, но с каким-то, можно сказать, универсальным образованием!) —
словом, из генералов генерал!
Сидел
за столом — помню еще, подавали его любимый киселек со сливками, — молчал-молчал да как вскочит: «Обижают меня, обижают!» — «Да чем же, говорю, тебя, Фома Фомич, обижают?» — «Вы теперь, говорит, мною пренебрегаете; вы генералами теперь занимаетесь; вам теперь генералы дороже меня!» Ну, разумеется, я теперь все это вкратце тебе передаю; так сказать, одну только сущность; но если бы ты знал, что он еще говорил…
словом, потряс всю мою душу!
— Сто рублей я тебе должен, Фома Фомич,
за такие
слова! — проговорил Ежевикин с восхищенным видом.
А сестра его, как нарочно, розанчик-розанчиком, премилушка; так разодета: брошки, перчаточки, браслетики, —
словом сказать, сидит херувимчиком; после вышла замуж
за превосходнейшего человека, Пыхтина; она с ним бежала, обвенчались без спросу; ну, а теперь все это как следует: и богато живут; отцы не нарадуются!..
И с последним
словом Гаврила развел руками и склонил голову. Дядя следил
за ним с беспокойством.
— Вы затрудняетесь, чтó прибавить к
слову «ваше превосходительство» — это понятно. Давно бы вы объяснились! Это даже извинительно, особенно если человек не сочинитель, если выразиться поучтивее. Ну, я вам помогу, если вы не сочинитель. Говорите
за мной: «ваше превосходительство!..»
Можешь делать все, что тебе угодно, ходить по всем комнатам и в саду, и даже при гостях, —
словом, все, что угодно; но только под одним условием, что ты ничего не будешь завтра сам говорить при маменьке и при Фоме Фомиче, — это непременное условие, то есть решительно ни полслова — я уж обещался
за тебя, — а только будешь слушать, что старшие… то есть я хотел сказать, что другие будут говорить.
Не теряя ни минуты, я поспешил рассказать ему весь мой разговор с Настенькой, мое сватовство, ее решительный отказ, ее гнев на дядю
за то, что он смел меня вызывать письмом; объяснил, что она надеется его спасти своим отъездом от брака с Татьяной Ивановной, —
словом, не скрыл ничего; даже нарочно преувеличил все, что было неприятного в этих известиях. Я хотел поразить дядю, чтоб допытаться от него решительных мер, — и действительно поразил. Он вскрикнул и схватил себя
за голову.
Вдруг раздался ясно звук поцелуя, потом звуки каких-то одушевленных
слов, и тотчас же вслед
за этим — пронзительный женский крик.
Но каково же было мое изумление, когда в вышедшем вслед
за испуганной дамой кавалере я узнал Обноскина, — Обноскин, который, по
словам Мизинчикова, давно уже уехал!
— Пойдем! — сказал он, задыхаясь, и, крепко схватив меня
за руку, потащил
за собою. Но всю дорогу до флигеля он не сказал ни
слова, не давал и мне говорить. Я ожидал чего-нибудь сверхъестественного и почти не обманулся. Когда мы вошли в комнату, с ним сделалось дурно; он был бледен, как мертвый. Я немедленно спрыснул его водою. «Вероятно, случилось что-нибудь очень ужасное, — думал я, — когда с таким человеком делается обморок».
— Не успел я двух
слов сказать, знаешь, сердце у меня заколотилось, из глаз слезы выступили; стал я ее уговаривать, чтоб
за тебя вышла; а она мне: «Верно, вы меня не любите, верно, вы ничего не видите», — и вдруг как бросится мне на шею, обвила меня руками, заплакала, зарыдала! «Я, говорит, одного вас люблю и на
за кого не выйду. Я вас уже давно люблю, только и
за вас не выйду, а завтра же уеду и в монастырь пойду».
Возле него семенил Ежевикин; впрочем, он семенил и везде, целовал ручки у генеральши и у приезжей гостьи, нашептывал что-то девице Перепелицыной, ухаживал
за Фомой Фомичом, —
словом, поспевал везде.
Едва только произнес Фома последнее
слово, как дядя схватил его
за плечи, повернул, как соломинку, и с силою бросил его на стеклянную дверь, ведшую из кабинета во двор дома. Удар был так силен, что притворенные двери растворились настежь, и Фома, слетев кубарем по семи каменным ступенькам, растянулся на дворе. Разбитые стекла с дребезгом разлетелись по ступеням крыльца.
За ним бросились все и с жадным любопытством окружили старика, с которого грязная вода буквально стекала ручьями. Визги, ахи, крики сопровождали каждое
слово Гаврилы.
Он теперь ходил
за Фомой как собачка, смотрел на него с благоговением и к каждому
слову его прибавлял: «Благороднейший ты человек, Фома! ученый ты человек, Фома!» Что ж касается Ежевикина, то он был в самой последней степени восторга.
Это привело Фому Фомича в неописанный восторг; но он тотчас же нашелся: в кратких, но сильных
словах изобразил он достоинства Настеньки и провозгласил тост
за здоровье отсутствующей.
Дядя в тот же день помирил его с Фомой Фомичом, и Степан Алексеевич опять ходил
за Фомой, как собачка, и по-прежнему приговаривал к каждому
слову: «Умный ты человек, Фома! ученый ты человек, Фома!»
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит
слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Сажают прямо против Тани, // И, утренней луны бледней // И трепетней гонимой лани, // Она темнеющих очей // Не подымает: пышет бурно // В ней страстный жар; ей душно, дурно; // Она приветствий двух друзей // Не слышит, слезы из очей // Хотят уж капать; уж готова // Бедняжка в обморок упасть; // Но воля и рассудка власть // Превозмогли. Она два
слова // Сквозь зубы молвила тишком // И усидела
за столом.
Кто б ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы ты
за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых
слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. //
За сим расстанемся, прости!
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его
за обе руки. — Какое ж оскорбление? что ж тут оскорбительного в
слове ты?
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим
словом, перемена лиц и физиогномии… «
За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.