Неточные совпадения
Рассердился да и пошел,
была не
была, на другой день в адресный стол, и представь себе: в две минуты тебя
мне там разыскали.
— Еще бы; а вот генерала Кобелева никак не могли
там при
мне разыскать. Ну-с, долго рассказывать. Только как
я нагрянул сюда, тотчас же со всеми твоими делами познакомился; со всеми, братец, со всеми, все знаю; вот и она видела: и с Никодимом Фомичом познакомился, и Илью Петровича
мне показывали, и с дворником, и с господином Заметовым, Александром Григорьевичем, письмоводителем в здешней конторе, а наконец, и с Пашенькой, — это уж
был венец; вот и она знает…
— Скажи
мне, пожалуйста, что может
быть общего у тебя или вот у него, — Зосимов кивнул на Раскольникова, — с каким-нибудь
там Заметовым?
— Вы, впрочем, не конфузьтесь, — брякнул тот, — Родя пятый день уже болен и три дня бредил, а теперь очнулся и даже
ел с аппетитом. Это вот его доктор сидит, только что его осмотрел, а
я товарищ Родькин, тоже бывший студент, и теперь вот с ним нянчусь; так вы нас не считайте и не стесняйтесь, а продолжайте, что вам
там надо.
Наглядел бы
я там еще прежде, на этом дворе, какой-нибудь такой камень этак в пуд или полтора весу, где-нибудь в углу, у забора, что с построения дома, может, лежит; приподнял бы этот камень — под ним ямка должна
быть, — да в ямку-то эту все бы вещи и деньги и сложил.
Ты знаешь, у
меня сегодня собираются на новоселье, может
быть, уж и пришли теперь, да
я там дядю оставил, — забегал сейчас, — принимать приходящих.
— Вот тут, через три дома, — хлопотал он, — дом Козеля, немца, богатого… Он теперь, верно, пьяный, домой пробирался.
Я его знаю… Он пьяница…
Там у него семейство, жена, дети, дочь одна
есть. Пока еще в больницу тащить, а тут, верно, в доме же доктор
есть!
Я заплачу, заплачу!.. Все-таки уход
будет свой, помогут сейчас, а то он умрет до больницы-то…
— Слушай, Разумихин, — заговорил Раскольников, —
я тебе хочу сказать прямо:
я сейчас у мертвого
был, один чиновник умер…
я там все мои деньги отдал… и, кроме того,
меня целовало сейчас одно существо, которое, если б
я и убил кого-нибудь, тоже бы… одним словом,
я там видел еще другое одно существо…. с огненным пером… а впрочем,
я завираюсь;
я очень слаб, поддержи
меня… сейчас ведь и лестница…
— Уверяю, заботы немного, только говори бурду, какую хочешь, только подле сядь и говори. К тому же ты доктор, начни лечить от чего-нибудь. Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят;
я ведь, ты знаешь, бренчу маленько; у
меня там одна песенка
есть, русская, настоящая: «Зальюсь слезьми горючими…» Она настоящие любит, — ну, с песенки и началось; а ведь ты на фортепианах-то виртуоз, мэтр, Рубинштейн… Уверяю, не раскаешься!
— Он
был не в себе вчера, — задумчиво проговорил Разумихин. — Если бы вы знали, что он
там натворил вчера в трактире, хоть и умно… гм! О каком-то покойнике и о какой-то девице он действительно
мне что-то говорил вчера, когда мы шли домой, но
я не понял ни слова… А впрочем, и
я сам вчера…
Там есть одно выражение: «пеняйте на себя», поставленное очень знаменательно и ясно, и, кроме того,
есть угроза, что он тотчас уйдет, если
я приду.
— И прекрасно, Дунечка. Ну, уж как вы
там решили, — прибавила Пульхерия Александровна, — так уж пусть и
будет. А
мне и самой легче: не люблю притворяться и лгать; лучше
будем всю правду говорить… Сердись, не сердись теперь Петр Петрович!
— Он закладчиков спрашивал, а
там у
меня тоже заклады
есть, так, дрянцо, однако ж сестрино колечко, которое она
мне на память подарила, когда
я сюда уезжал, да отцовские серебряные часы.
«Этому тоже надо Лазаря
петь, — думал он, бледнея и с постукивающим сердцем, — и натуральнее
петь. Натуральнее всего ничего бы не
петь. Усиленно ничего не
петь! Нет! усиленно
было бы опять ненатурально… Ну, да
там как обернется… посмотрим… сейчас… хорошо иль не хорошо, что
я иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!..»
— Вы уж уходите! — ласково проговорил Порфирий, чрезвычайно любезно протягивая руку. — Очень, очень рад знакомству. А насчет вашей просьбы не имейте и сомнения. Так-таки и напишите, как
я вам говорил. Да лучше всего зайдите ко
мне туда сами… как-нибудь на днях… да хоть завтра.
Я буду там часов этак в одиннадцать, наверно. Все и устроим… поговорим… Вы же, как один из последних,
там бывших, может, что-нибудь и сказать бы нам могли… — прибавил он с добродушнейшим видом.
То
есть не подумайте, чтоб
я опасался чего-нибудь
там этакого: все это произведено
было в совершенном порядке и в полной точности: медицинское следствие обнаружило апоплексию, происшедшую от купания сейчас после плотного обеда, с выпитою чуть не бутылкой вина, да и ничего другого и обнаружить оно не могло…
— Нам вот все представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе,
будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность.
Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится.
— Ура! — закричал Разумихин, — теперь стойте, здесь
есть одна квартира, в этом же доме, от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот на первый раз и займите. Часы
я вам завтра заложу и принесу деньги, а
там все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами… Да куда ж ты, Родя?
«Недели через три на седьмую версту, [На седьмой версте от Петербурга, в Удельной, находилась известная больница для умалишенных.] милости просим!
Я, кажется, сам
там буду, если еще хуже не
будет», — бормотал он про себя.
— Ну, так вот
там, так сказать, и примерчик на будущее, — то
есть не подумайте, чтоб
я вас учить осмелился: эвона ведь вы какие статьи о преступлениях печатаете!
И это точь-в-точь, как прежний австрийский гофкригсрат, [Гофкригсрат — придворный военный совет в Австрии.] например, насколько то
есть я могу судить о военных событиях: на бумаге-то они и Наполеона разбили и в полон взяли, и уж как
там, у себя в кабинете, все остроумнейшим образом рассчитали и подвели, а смотришь, генерал-то Мак и сдается со всей своей армией, хе-хе-хе!
Нет, если б
я выдал им за все это время, например, тысячи полторы на приданое, да на подарки, на коробочки
там разные, несессеры, [Несессер — шкатулка со всем необходимым для дороги.] сердолики, материи и на всю эту дрянь, от Кнопа, [Кноп — владелец галантерейного магазина на Невском проспекте в Петербурге.] да из английского магазина, так
было бы дело почище и… покрепче!
— Всего только во втором, если судить по-настоящему! Да хоть бы и в четвертом, хоть бы в пятнадцатом, все это вздор! И если
я когда сожалел, что у
меня отец и мать умерли, то уж, конечно, теперь.
Я несколько раз мечтал даже о том, что, если б они еще
были живы, как бы
я их огрел протестом! Нарочно подвел бы так… Это что, какой-нибудь
там «отрезанный ломоть», тьфу!
Я бы им показал!
Я бы их удивил! Право, жаль, что нет никого!
— Так, так, это так! — в восторге подтверждал Лебезятников. — Это должно
быть так, потому что он именно спрашивал
меня, как только вошла к нам в комнату Софья Семеновна, «тут ли вы? Не видал ли
я вас в числе гостей Катерины Ивановны?» Он отозвал
меня для этого к окну и
там потихоньку спросил. Стало
быть, ему непременно надо
было, чтобы тут
были вы! Это так, это все так!
—
Я сглупа-то оттудова ушла. Что
там теперь? Сейчас
было хотела идти, да все думала, что вот… вы зайдете.
— Ате деньги…
я, впрочем, даже и не знаю,
были ли
там и деньги-то, — прибавил он тихо и как бы в раздумье, —
я снял у ней тогда кошелек с шеи, замшевый… полный, тугой такой кошелек… да
я не посмотрел на него; не успел, должно
быть… Ну, а вещи, какие-то все запонки да цепочки, —
я все эти вещи и кошелек на чужом одном дворе, на В — м проспекте под камень схоронил, на другое же утро… Все
там и теперь лежит…
Я просто убил; для себя убил, для себя одного; а
там стал ли бы
я чьим-нибудь благодетелем или всю жизнь, как паук, ловил бы всех в паутину и из всех живые соки высасывал,
мне, в ту минуту, все равно должно
было быть!..
—
Я к вам, Софья Семеновна. Извините…
Я так и думал, что вас застану, — обратился он вдруг к Раскольникову, — то
есть я ничего не думал… в этом роде… но
я именно думал…
Там у нас Катерина Ивановна с ума сошла, — отрезал он вдруг Соне, бросив Раскольникова.
— Сам, сам; прощай! Потом еще кой-что расскажу, a теперь дело
есть.
Там…
было одно время, что
я подумал… Ну да что; потом!.. Зачем
мне теперь напиваться. Ты
меня и без вина
напоил. Пьян ведь
я, Родька! Без вина пьян теперь, ну да прощай; зайду, очень скоро.
Знаете,
мне всегда
было жаль, с самого начала, что судьба не дала родиться вашей сестре во втором или третьем столетии нашей эры, где-нибудь дочерью владетельного князька или
там какого-нибудь правителя или проконсула в Малой Азии.
— Зарядили неаккуратно. Ничего! У вас
там еще
есть капсюль. Поправьте,
я подожду.
У тебя, может
быть, и бог знает какие дела и планы в голове, или мысли
там какие-нибудь зарождаются; так
мне тебя и толкать под руку: об чем, дескать, думаешь?
Неточные совпадения
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Бывало, пушка зоревая // Лишь только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к морю отправляюсь
я. // Потом за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, // Как мусульман в своем раю, // С восточной гущей кофе
пью. // Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон //
Там раздается; на балкон // Маркёр выходит полусонный // С метлой в руках, и у крыльца // Уже сошлися два купца.
Прекрасны вы, брега Тавриды, // Когда вас видишь с корабля // При свете утренней Киприды, // Как вас впервой увидел
я; // Вы
мне предстали в блеске брачном: // На небе синем и прозрачном // Сияли груды ваших гор, // Долин, деревьев, сёл узор // Разостлан
был передо
мною. // А
там, меж хижинок татар… // Какой во
мне проснулся жар! // Какой волшебною тоскою // Стеснялась пламенная грудь! // Но, муза! прошлое забудь.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи
мне, князь, не знаешь ты, // Кто
там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не
был в свете. // Постой, тебя представлю
я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
Так думал молодой повеса, // Летя в пыли на почтовых, // Всевышней волею Зевеса // Наследник всех своих родных. — // Друзья Людмилы и Руслана! // С героем моего романа // Без предисловий, сей же час // Позвольте познакомить вас: // Онегин, добрый мой приятель, // Родился на брегах Невы, // Где, может
быть, родились вы // Или блистали, мой читатель; //
Там некогда гулял и
я: // Но вреден север для
меня.