Неточные совпадения
И что это она пишет
мне: «
Люби Дуню, Родя, а она
тебя больше себя самой
любит»; уж не угрызения ли совести ее самое втайне мучат, за то, что дочерью сыну согласилась пожертвовать.
Я, брат, теперь всю твою подноготную разузнал, недаром
ты с Пашенькой откровенничал, когда еще на родственной ноге состоял, а теперь
любя говорю…
— Да прозябал всю жизнь уездным почтмейстером… пенсионишко получает, шестьдесят пять лет, не стоит и говорить…
Я его, впрочем,
люблю. Порфирий Петрович придет: здешний пристав следственных дел… правовед. Да, ведь
ты знаешь…
— Уверяю, заботы немного, только говори бурду, какую хочешь, только подле сядь и говори. К тому же
ты доктор, начни лечить от чего-нибудь. Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят;
я ведь,
ты знаешь, бренчу маленько; у
меня там одна песенка есть, русская, настоящая: «Зальюсь слезьми горючими…» Она настоящие
любит, — ну, с песенки и началось; а ведь
ты на фортепианах-то виртуоз, мэтр, Рубинштейн… Уверяю, не раскаешься!
И если
я когда-нибудь, — предположив нелепость, — буду в законном браке, то
я даже рад буду вашим растреклятым рогам;
я тогда скажу жене моей: «Друг мой, до сих пор
я только
любил тебя, теперь же
я тебя уважаю, потому что
ты сумела протестовать!» Вы смеетесь?
«Друг мой, — сказал бы
я ей, —
я тебя люблю, но еще сверх того желаю, чтобы
ты меня уважала, — вот!» Так ли, так ли
я говорю?..
— И зачем, зачем
я ей сказал, зачем
я ей открыл! — в отчаянии воскликнул он через минуту, с бесконечным мучением смотря на нее, — вот
ты ждешь от
меня объяснений, Соня, сидишь и ждешь,
я это вижу; а что
я скажу
тебе? Ничего ведь
ты не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся… из-за
меня! Ну вот,
ты плачешь и опять
меня обнимаешь, — ну за что
ты меня обнимаешь? За то, что
я сам не вынес и на другого пришел свалить: «страдай и
ты,
мне легче будет!» И можешь
ты любить такого подлеца?
—
Я сказал ей, что
ты очень хороший, честный и трудолюбивый человек. Что
ты ее
любишь,
я ей не говорил, потому она это сама знает.
— Ну, вот еще! Куда бы
я ни отправился, что бы со
мной ни случилось, —
ты бы остался у них провидением.
Я, так сказать, передаю их
тебе, Разумихин. Говорю это, потому что совершенно знаю, как
ты ее
любишь и убежден в чистоте твоего сердца. Знаю тоже, что и она
тебя может
любить, и даже, может быть, уж и
любит. Теперь сам решай, как знаешь лучше, — надо иль не надо
тебе запивать.
Конечно,
я твердо уверена, что Дуня слишком умна и, кроме того, и
меня и
тебя любит… но уж не знаю, к чему все это приведет.
Ведь
я все-таки буду знать, что
ты меня любишь, с
меня и того довольно.
— Так
я и думала! Да ведь и
я с
тобой поехать могу, если
тебе надо будет. И Дуня; она
тебя любит, она очень
любит тебя, и Софья Семеновна, пожалуй, пусть с нами едет, если надо; видишь,
я охотно ее вместо дочери даже возьму. Нам Дмитрий Прокофьич поможет вместе собраться… но… куда же
ты… едешь?
— Позволь, дай договорить мне.
Я люблю тебя. Но я говорю не о себе; главные лица тут — наш сын и ты сама. Очень может быть, повторяю, тебе покажутся совершенно напрасными и неуместными мои слова; может быть, они вызваны моим заблуждением. В таком случае я прошу тебя извинить меня. Но если ты сама чувствуешь, что есть хоть малейшие основания, то я тебя прошу подумать и, если сердце тебе говорит, высказать мне…
— Я тебя любил,
я люблю тебя без ума, без памяти — и как подумаю я теперь, что ты этак, ни с того ни с сего, здорово живешь, меня покидаешь да по свету скитаться станешь — ну, и представляется мне, что не будь я голяк горемычный, не бросила ты бы меня!
— Это для тебя, Ракитка, он цыпленок, вот что… потому что у тебя совести нет, вот что! Я, видишь, я люблю его душой, вот что! Веришь, Алеша, что
я люблю тебя всею душой?
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!