Неточные совпадения
Когда единородная дочь моя в первый раз по желтому билету пошла, и
я тоже тогда пошел… (ибо дочь моя по желтому билету живет-с…) — прибавил он в скобках, с некоторым беспокойством смотря на молодого человека.
И тогда-то, милостивый государь, тогда
я,
тоже вдовец, и от первой жены четырнадцатилетнюю дочь имея, руку свою предложил, ибо не мог смотреть на такое страдание.
А вот теперь смотрите сюда: этот франт, с которым
я сейчас драться хотел,
мне незнаком, первый раз вижу; но он ее
тоже отметил дорогой сейчас, пьяную-то, себя-то не помнящую, и ему ужасно теперь хочется подойти и перехватить ее, — так как она в таком состоянии, — завезти куда-нибудь…
«Двадцать копеек мои унес, — злобно проговорил Раскольников, оставшись один. — Ну пусть и с того
тоже возьмет, да и отпустит с ним девочку, тем и кончится… И чего
я ввязался тут помогать? Ну
мне ль помогать? Имею ль
я право помогать? Да пусть их переглотают друг друга живьем, — мне-то чего? И как
я смел отдать эти двадцать копеек. Разве они мои?»
— Да что вы так смотрите, точно не узнали? — проговорил он вдруг
тоже со злобой. — Хотите берите, а нет —
я к другим пойду,
мне некогда.
Так, стало быть, и в кармане
тоже должна быть кровь, потому что
я еще мокрый кошелек тогда в карман сунул!» Мигом выворотил он карман, и — так и есть — на подкладке кармана есть следы, пятна!
«Какая-нибудь глупость, какая-нибудь самая мелкая неосторожность, и
я могу всего себя выдать! Гм… жаль, что здесь воздуху нет, — прибавил он, — духота… Голова еще больше кружится… и ум
тоже…»
—
Мне принесли всего четверть часа назад, — громко и через плечо отвечал Раскольников,
тоже внезапно и неожиданно для себя рассердившийся и даже находя в этом некоторое удовольствие. — И того довольно, что
я больной в лихорадке пришел.
И тут как
я стал скоро дворник позваль и Карль пришоль, он взял Карль и глаз прибиль, и Генриет
тоже глаз прибиль, а
мне пять раз щеку биль.
— Третьего дня в трактире
тоже история: пообедал, а платить не желает; «
я, дескать, вас в сатире за то опишу».
— Позвольте, позвольте,
я с вами совершенно согласен, но позвольте и
мне разъяснить, — подхватил опять Раскольников, обращаясь не к письмоводителю, а все к Никодиму Фомичу, но стараясь всеми силами обращаться
тоже и к Илье Петровичу, хотя тот упорно делал вид, что роется в бумагах и презрительно не обращает на него внимания, — позвольте и
мне с своей стороны разъяснить, что
я живу у ней уж около трех лет, с самого приезда из провинции и прежде… прежде… впрочем, отчего ж
мне и не признаться в свою очередь, с самого начала
я дал обещание, что женюсь на ее дочери, обещание словесное, совершенно свободное…
Теперь в направление
тоже полез; сам ни бельмеса не чувствует, ну а
я, разумеется, поощряю.
— Слышите: купца Вахрушина знает! — вскричал Разумихин. — Как же не в понятии? А впрочем,
я теперь замечаю, что и вы
тоже толковый человек. Ну-с! Умные речи приятно и слушать.
Хотел было
я ему, как узнал это все, так, для очистки совести,
тоже струю пустить, да на ту пору у нас с Пашенькой гармония вышла, и
я повелел это дело все прекратить, в самом то есть источнике, поручившись, что ты заплатишь.
— Это тебя
я не узнавал в бреду? — спросил Раскольников,
тоже помолчав с минуту и не оборачивая головы.
Я тогда
тоже носок осматривал, а теперь… теперь
я был болен.
— А чего такого? На здоровье! Куда спешить? На свидание, что ли? Все время теперь наше.
Я уж часа три тебя жду; раза два заходил, ты спал. К Зосимову два раза наведывался: нет дома, да и только! Да ничего, придет!.. По своим делишкам
тоже отлучался.
Я ведь сегодня переехал, совсем переехал, с дядей. У
меня ведь теперь дядя… Ну да к черту, за дело!.. Давай сюда узел, Настенька. Вот мы сейчас… А как, брат, себя чувствуешь?
— Да все можно давать… Супу, чаю… Грибов да огурцов, разумеется, не давать, ну и говядины
тоже не надо, и… ну, да чего тут болтать-то! — Он переглянулся с Разумихиным. — Микстуру прочь, и всё прочь, а завтра
я посмотрю… Оно бы и сегодня… ну, да…
— Да, мошенник какой-то! Он и векселя
тоже скупает. Промышленник. Да черт с ним!
Я ведь на что злюсь-то, понимаешь ты это? На рутину их дряхлую, пошлейшую, закорузлую злюсь… А тут, в одном этом деле, целый новый путь открыть можно. По одним психологическим только данным можно показать, как на истинный след попадать должно. «У нас есть, дескать, факты!» Да ведь факты не всё; по крайней мере половина дела в том, как с фактами обращаться умеешь!
И бегу, этта,
я за ним, а сам кричу благим матом; а как с лестницы в подворотню выходить — набежал
я с размаху на дворника и на господ, а сколько было с ним господ, не упомню, а дворник за то
меня обругал, а другой дворник
тоже обругал, и дворникова баба вышла,
тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил, с дамою, и
тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места легли:
я Митьку за волосы схватил и повалил и стал тузить, а Митька
тоже, из-под
меня, за волосы
меня ухватил и стал тузить, а делали мы то не по злобе, а по всей то есь любови, играючи.
— Вы, впрочем, не конфузьтесь, — брякнул тот, — Родя пятый день уже болен и три дня бредил, а теперь очнулся и даже ел с аппетитом. Это вот его доктор сидит, только что его осмотрел, а
я товарищ Родькин,
тоже бывший студент, и теперь вот с ним нянчусь; так вы нас не считайте и не стесняйтесь, а продолжайте, что вам там надо.
— Извините,
я тоже неостроумен, — резко перебил Разумихин, — а потому перестанемте.
— До чертиков допилась, батюшки, до чертиков, — выл тот же женский голос, уже подле Афросиньюшки, — анамнясь удавиться
тоже хотела, с веревки сняли. Пошла
я теперь в лавочку, девчоночку при ней глядеть оставила, — ан вот и грех вышел! Мещаночка, батюшка, наша мещаночка, подле живет, второй дом с краю, вот тут…
—
Меня и мамаша
тоже прислала. Когда сестрица Соня стала посылать, мамаша
тоже подошла и сказала: «Поскорей беги, Поленька!»
— О, как же, умеем! Давно уже;
я как уж большая, то молюсь сама про себя, а Коля с Лидочкой вместе с мамашей вслух; сперва «Богородицу» прочитают, а потом еще одну молитву: «Боже, спаси и благослови сестрицу Соню», а потом еще: «Боже, прости и благослови нашего другого папашу», потому что наш старший папаша уже умер, а этот ведь нам другой, а мы и об том
тоже молимся.
— Слушай, Разумихин, — заговорил Раскольников, —
я тебе хочу сказать прямо:
я сейчас у мертвого был, один чиновник умер…
я там все мои деньги отдал… и, кроме того,
меня целовало сейчас одно существо, которое, если б
я и убил кого-нибудь,
тоже бы… одним словом,
я там видел еще другое одно существо…. с огненным пером… а впрочем,
я завираюсь;
я очень слаб, поддержи
меня… сейчас ведь и лестница…
— И всё дело испортите! —
тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, — выйдемте хоть на лестницу. Настасья, свети! Клянусь вам, — продолжал он полушепотом, уж на лестнице, — что давеча нас,
меня и доктора, чуть не прибил! Понимаете вы это! Самого доктора! И тот уступил, чтобы не раздражать, и ушел, а
я внизу остался стеречь, а он тут оделся и улизнул. И теперь улизнет, коли раздражать будете, ночью-то, да что-нибудь и сделает над собой…
Она
меня приревнует к Авдотье Романовне, хотите знать, да и к вам
тоже…
— Так? Вы говорите, так? Ну так после этого вы… вы… — закричал он в восторге, — вы источник доброты, чистоты, разума и… совершенства! Дайте вашу руку, дайте… вы
тоже дайте вашу,
я хочу поцеловать ваши руки здесь, сейчас, на коленах!
Видите, барыни, — остановился он вдруг, уже поднимаясь на лестницу в нумера, — хоть они у
меня там все пьяные, но зато все честные, и хоть мы и врем, потому ведь и
я тоже вру, да довремся же, наконец, и до правды, потому что на благородной дороге стоим, а Петр Петрович… не на благородной дороге стоит.
— Разумеется,
я осел, — проговорил он, мрачный, как туча, — но ведь… и ты
тоже.
— Ну нет, брат, совсем не
тоже.
Я о глупостях не мечтаю.
— Он ничего и никогда сам об этой истории со
мною не говорил, — осторожно отвечал Разумихин, — но
я кой-что слышал от самой госпожи Зарницыной, которая
тоже, в своем роде, не из рассказчиц, и что слышал, то, пожалуй, несколько даже и странно…
—
Я тоже так думаю, — сказала Пульхерия Александровна с убитым видом. Но ее очень поразило, что о Петре Петровиче Разумихин выразился на этот раз так осторожно и даже как будто и с уважением. Поразило это и Авдотью Романовну.
— Ах, боже мой!
Я верю
тоже, а всю ночь не спала! — вскричала бедная женщина.
—
Я тоже не знаю, чем его благодарить, — продолжал Раскольников, вдруг нахмурясь и потупясь. — Отклонив вопрос денежный, — вы извините, что
я об этом упомянул (обратился он к Зосимову),
я уж и не знаю, чем это
я заслужил от вас такое особенное внимание? Просто не понимаю… и… и оно
мне даже тяжело, потому что непонятно:
я вам откровенно высказываю.
—
Я уж не говорю про него, — прибавил Раскольников, указывая на Разумихина, — а
тоже, кроме оскорблений и хлопот, ничего от
меня не видал.
Мне как раз представилось, как трагически погиб поручик Потанчиков, наш знакомый, друг твоего отца, — ты его не помнишь, Родя, —
тоже в белой горячке и таким же образом выбежал и на дворе в колодезь упал, на другой только день могли вытащить.
— Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный… — заговорил вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то необыкновенным до сих пор оживлением, — уж не помню, где
я его прежде, до болезни, встречал… Кажется, где-то встречал… Вот и этот
тоже хороший человек! — кивнул он на Разумихина, — нравится он тебе, Дуня? — спросил он ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.
— Квартира?.. — отвечал он рассеянно. — Да, квартира много способствовала…
я об этом
тоже думал… А если б вы знали, однако, какую вы странную мысль сейчас сказали, маменька, — прибавил он вдруг, странно усмехнувшись.
— Брат, — твердо и
тоже сухо отвечала Дуня, — во всем этом есть ошибка с твоей стороны.
Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто
я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву. Совсем это не так.
Я просто для себя выхожу, потому что
мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это не самое главное побуждение…
— Это уж, конечно, не
мне решать, а, во-первых, вам, если такое требование Петра Петровича вас не обижает, а во-вторых — Дуне, если она
тоже не обижается. А
я сделаю, как вам лучше, — прибавил он сухо.
—
Я и вас
тоже прошу быть у нас в восемь часов, — обратилась она к Разумихину. — Маменька,
я их
тоже приглашаю.
— Постараюсь непременно… непременно, — отвечал Раскольников, привстав
тоже и
тоже запинаясь и не договаривая… — Сделайте одолжение, садитесь, — сказал он вдруг, —
мне надо с вами поговорить. Пожалуйста, — вы, может быть, торопитесь, — сделайте одолжение, подарите
мне две минуты…
— Это мы хорошо сделали, что теперь ушли, — заторопилась, перебивая, Пульхерия Александровна, — он куда-то по делу спешил; пусть пройдется, воздухом хоть подышит… ужас у него душно… а где тут воздухом-то дышать? Здесь и на улицах, как в комнатах без форточек. Господи, что за город!.. Постой, посторонись, задавят, несут что-то! Ведь это фортепиано пронесли, право… как толкаются… Этой девицы
я тоже очень боюсь…
— Мало ли что пишет! Об нас
тоже говорили, да и писали, забыли, что ль? А
я уверена, что она… прекрасная и что все это — вздор!
— Он закладчиков спрашивал, а там у
меня тоже заклады есть, так, дрянцо, однако ж сестрино колечко, которое она
мне на память подарила, когда
я сюда уезжал, да отцовские серебряные часы.
— А
я об вас еще от покойника тогда же слышала… Только не знала тогда еще вашей фамилии, да и он сам не знал… А теперь пришла… и как узнала вчера вашу фамилию… то и спросила сегодня: тут господин Раскольников где живет?.. И не знала, что вы
тоже от жильцов живете… Прощайте-с…
Я Катерине Ивановне…