Неточные совпадения
Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно «пронесется»,
и уже
ждал ее; да
и мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в
том, что месяц назад,
и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь… теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном
и совсем незнакомом ему виде,
и он вдруг сам сознал это… Ему стукнуло в голову,
и потемнело в глазах.
Конечно, если бы даже целые годы приходилось ему
ждать удобного случая,
то и тогда, имея замысел, нельзя было рассчитывать наверное на более очевидный шаг к успеху этого замысла, как
тот, который представлялся вдруг сейчас. Во всяком случае, трудно было бы узнать накануне
и наверно, с большею точностию
и с наименьшим риском, без всяких опасных расспросов
и разыскиваний, что завтра, в таком-то часу, такая-то старуха, на которую готовится покушение, будет дома одна-одинехонька.
Тот мельком взглянул на нее, сказал: «
подождите»,
и продолжал заниматься с траурною дамой.
— Жалею весьма
и весьма, что нахожу вас в таком положении, — начал он снова, с усилием прерывая молчание. — Если б знал о вашем нездоровье, зашел бы раньше. Но, знаете, хлопоты!.. Имею к
тому же весьма важное дело по моей адвокатской части в сенате. Не упоминаю уже о
тех заботах, которые
и вы угадаете. Ваших,
то есть мамашу
и сестрицу,
жду с часу на час…
— Спасибо тебе! А я у Пашеньки
тем временем
подожду и буду наблюдать через Настасью…
В это время послышались еще шаги, толпа в сенях раздвинулась,
и на пороге появился священник с запасными дарами, седой старичок. За ним ходил полицейский, еще с улицы. Доктор тотчас же уступил ему место
и обменялся с ним значительным взглядом. Раскольников упросил доктора
подождать хоть немножко.
Тот пожал плечами
и остался.
Авдотья Романовна пристально вглядывалась в брата
и ждала дальше. Обе уже были предуведомлены о ссоре Настасьей, насколько
та могла понять
и передать,
и исстрадались в недоумении
и ожидании.
–…Не верю! Не могу верить! — повторял озадаченный Разумихин, стараясь всеми силами опровергнуть доводы Раскольникова. Они подходили уже к нумерам Бакалеева, где Пульхерия Александровна
и Дуня давно
поджидали их. Разумихин поминутно останавливался дорогою в жару разговора, смущенный
и взволнованный уже
тем одним, что они в первый раз заговорили об этом ясно.
Он стоял
и ждал, долго
ждал,
и чем тише был месяц,
тем сильнее стукало его сердце, даже больно становилось.
Проходя канцелярию, Раскольников заметил, что многие на него пристально посмотрели. В прихожей, в толпе, он успел разглядеть обоих дворников из
того дома, которых он подзывал тогда ночью к квартальному. Они стояли
и чего-то
ждали. Но только что он вышел на лестницу, вдруг услышал за собой опять голос Порфирия Петровича. Обернувшись, он увидел, что
тот догонял его, весь запыхавшись.
Разумеется, если б она мне сама сказала: «Я хочу тебя иметь»,
то я бы почел себя в большой удаче, потому что девушка мне очень нравится; но теперь, теперь по крайней мере, уж конечно, никто
и никогда не обращался с ней более вежливо
и учтиво, чем я, более с уважением к ее достоинству… я
жду и надеюсь —
и только!
Он ничего не мог выговорить. Он совсем, совсем не так предполагал объявить
и сам не понимал
того, что теперь с ним делалось. Она тихо подошла к нему, села на постель подле
и ждала, не сводя с него глаз. Сердце ее стучало
и замирало. Стало невыносимо: он обернул к ней мертво-бледное лицо свое; губы его бессильно кривились, усиливаясь что-то выговорить. Ужас прошел по сердцу Сони.
—
И зачем, зачем я ей сказал, зачем я ей открыл! — в отчаянии воскликнул он через минуту, с бесконечным мучением смотря на нее, — вот ты
ждешь от меня объяснений, Соня, сидишь
и ждешь, я это вижу; а что я скажу тебе? Ничего ведь ты не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся… из-за меня! Ну вот, ты плачешь
и опять меня обнимаешь, — ну за что ты меня обнимаешь? За
то, что я сам не вынес
и на другого пришел свалить: «страдай
и ты, мне легче будет!»
И можешь ты любить такого подлеца?
«Надо кончить с Свидригайловым, — думал он, —
и во что бы
то ни стало, как можно скорей: этот тоже, кажется,
ждет, чтоб я сам к нему пришел».
— Ну, если так, — даже с некоторым удивлением ответил Свидригайлов, рассматривая Раскольникова, — если так,
то вы
и сами порядочный циник. Материал, по крайней мере, заключаете в себе огромный. Сознавать много можете, много… ну да вы
и делать-то много можете. Ну, однако ж, довольно. Искренно жалею, что с вами мало переговорил, да вы от меня не уйдете… Вот
подождите только…
— Нельзя же было кричать на все комнаты о
том, что мы здесь говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело. Ну куда вы такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства,
и он предаст себя сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите.
Подождите: я видел его
и говорил с ним сейчас; его еще можно спасти.
Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для
того и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине
и хорошенько обдумать. Да сядьте же!
Но он все-таки шел. Он вдруг почувствовал окончательно, что нечего себе задавать вопросы. Выйдя на улицу, он вспомнил, что не простился с Соней, что она осталась среди комнаты, в своем зеленом платке, не смея шевельнуться от его окрика,
и приостановился на миг. В
то же мгновение вдруг одна мысль ярко озарила его, — точно
ждала, чтобы поразить его окончательно.
Они положили
ждать и терпеть. Им оставалось еще семь лет; а до
тех пор столько нестерпимой муки
и столько бесконечного счастия! Но он воскрес,
и он знал это, чувствовал вполне всем обновившимся существом своим, а она — она ведь
и жила только одною его жизнью!
Неточные совпадения
В
тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы
ждала,
ждала природа. // Снег выпал только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Татьяна слушала с досадой // Такие сплетни; но тайком // С неизъяснимою отрадой // Невольно думала о
том; //
И в сердце дума заронилась; // Пора пришла, она влюбилась. // Так в землю падшее зерно // Весны огнем оживлено. // Давно ее воображенье, // Сгорая негой
и тоской, // Алкало пищи роковой; // Давно сердечное томленье // Теснило ей младую грудь; // Душа
ждала… кого-нибудь,
Так он писал темно
и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в
том?) //
И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет //
И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно,
ждет уж нас».
Два дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм
и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что
и в деревне скука
та же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра
ждала его на страже, //
И бегала за ним она, // Как тень иль верная жена.
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо
ждал; // Меж
тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. // Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик
и педант, // Любил методу он из чувства, //
И человека растянуть // Он позволял — не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (Что похвалить мы в нем должны).