Неточные совпадения
— А хочешь, я тебя, балбес, в Суздаль-монастырь сошлю? да, возьму
и сошлю!
И никто меня за это не осудит, потому что я мать: что хочу,
то над детьми
и делаю! Сиди там да
и жди, пока мать с отцом умрут, да имение свое тебе, шельмецу, предоставят.
Барыня между
тем уже вышла на крыльцо
и ждет. Все наличные домочадцы высыпали на двор; даже дети выглядывают из окна девичьей. Вдали, по направлению к конюшням, бежит девчонка с приказанием нести скорее колодки.
Там уже стоит старик отец
и ждет сестриц. Матушка на крыльцо не выходит
и встречает сестриц в раскрытых дверях лакейской. Этот обряд встречи установился с
тех пор, как власть в доме от тетенек перешла безраздельно к матушке.
Я не помню, как прошел обед; помню только, что кушанья были сытные
и изготовленные из свежей провизии. Так как Савельцевы жили всеми оброшенные
и никогда не
ждали гостей,
то у них не хранилось на погребе парадных блюд, захватанных лакейскими пальцами,
и обед всякий день готовился незатейливый, но свежий.
— Раньше трех часов утра
и думать выезжать нельзя, — сказал он, —
и лошади порядком не отдохнули, да
и по дороге пошаливают. Под Троицей,
того гляди, чемоданы отрежут, а под Рахмановым
и вовсе, пожалуй, ограбят. Там, сказывают, под мостом целая шайка
поджидает проезжих. Долго ли до греха!
За Григорием Павлычем следовали две сестры: матушка
и тетенька Арина Павловна Федуляева, в
то время уже вдова, обремененная большим семейством. Последняя ничем не была замечательна, кроме
того, что раболепнее других смотрела в глаза отцу, как будто каждую минуту
ждала, что вот-вот он отопрет денежный ящик
и скажет: «Бери, сколько хочешь!»
— Хорошие-то французы, впрочем, не одобряют. Я от Егорова к Сихлерше [Известный в
то время магазин мод.] забежал, так она так-таки прямо
и говорит: «Поверите ли, мне даже француженкой называться стыдно! Я бы, говорит,
и веру свою давно переменила, да
жду, что дальше будет».
Когда все визиты были сделаны, несколько дней сидели по утрам дома
и ждали отдачи. Случалось, что визитов не отдавали,
и это служило
темой для продолжительных
и горьких комментариев. Но случалось
и так, что кто-нибудь приезжал первый — тогда на всех лицах появлялось удовольствие.
— Сказывали, будто на днях из Ростова помещика
ждут. Богатый, сколько лет предводителем служил. С
тем будто
и едет, чтоб беспременно жениться. Вдовец он, — с детьми, вишь, сладить не может.
Во всяком случае, ежели смолоду,
и когда притом браки между дворовыми разрешались довольно свободно, он ни разу не выказал желания жениться,
то тем менее можно было предположить в нем подобное намерение в таком возрасте, когда он уже считал, по малой мере, пятьдесят лет. Но чего никто не
ждал,
то именно
и случилось.
Между
тем вокруг все старелось
и ветшало. Толпа старых слуг редела; одних снесли на погост, другие, лежа на печи,
ждали очереди. Умер староста Федот, умер кучер Алемпий, отпросилась умирать в Заболотье ключница Акулина; девчонки, еще так недавно мелькавшие на побегушках, сделались перезрелыми девами…
Ермолай был такой же бессознательно развращенный человек, как
и большинство дворовых мужчин; стало быть, другого
и ждать от него было нельзя. В Малиновце он появлялся редко, когда его работа требовалась по дому, а большую часть года ходил по оброку в Москве. Скука деревенской жизни была до
того невыносима для московского лодыря, что потребность развлечения возникала сама собой.
И он отыскивал эти развлечения, где мог, не справляясь, какие последствия может привести за собой удовлетворение его прихоти.
Время шло. Над Егоркой открыто измывались в застольной
и беспрестанно подстрекали Ермолая на новые выходки, так что Федот наконец догадался
и отдал жениха на село к мужичку в работники. Матренка, с своей стороны, чувствовала, как с каждым днем в ее сердце все глубже
и глубже впивается тоска,
и с нетерпением выслушивала сожаления товарок. Не сожаления ей были нужны, а развязка. Не
та развязка, которой все
ждали, а совсем другая. Одно желание всецело овладело ею: погибнуть, пропасть!
И развязка не заставила себя
ждать. В темную ночь, когда на дворе бушевала вьюга, а в девичьей все улеглось по местам, Матренка в одной рубашке, босиком, вышла на крыльцо
и села. Снег хлестал ей в лицо, стужа пронизывала все тело. Но она не шевелилась
и бесстрашно глядела в глаза развязке, которую сама придумала. Смерть приходила не вдруг,
и процесс ее не был мучителен. Скорее это был сон, который до
тех пор убаюкивал виноватую, пока сердце ее не застыло.
Третий месяц Федот уж не вставал с печи. Хотя ему было за шестьдесят, но перед
тем он смотрел еще совсем бодро,
и потому никому не приходило в голову, что эту сильную, исполненную труда жизнь
ждет скорая развязка. О причинах своей болезни он отзывался неопределенно: «В нутре будто оборвалось».
Не любят мужички задаром бока пролеживать, а если который слег,
то так
и жди неминуемого конца.
Это была первая размолвка, но она длилась целый день. Воротившись к Сухаревой, Милочка весь вечер проплакала
и осыпала мужа укорами. Очевидно, душевные ее силы начали понемногу раскрываться, только совсем не в
ту сторону, где
ждал ее Бурмакин. Он ходил взад
и вперед по комнате, ероша волосы
и не зная, что предпринять.
К сожалению, пьяная мать оказалась права. Несомненно, что Клавденька у всех на глазах сгорала. Еще когда ей было не больше четырнадцати лет, показались подозрительные припадки кашля, которые с каждым годом усиливались. Наследственность брала свое,
и так как помощи ниоткуда
ждать было нельзя,
то девушка неминуемо должна была погибнуть.
Неточные совпадения
В
тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы
ждала,
ждала природа. // Снег выпал только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Татьяна слушала с досадой // Такие сплетни; но тайком // С неизъяснимою отрадой // Невольно думала о
том; //
И в сердце дума заронилась; // Пора пришла, она влюбилась. // Так в землю падшее зерно // Весны огнем оживлено. // Давно ее воображенье, // Сгорая негой
и тоской, // Алкало пищи роковой; // Давно сердечное томленье // Теснило ей младую грудь; // Душа
ждала… кого-нибудь,
Так он писал темно
и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в
том?) //
И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет //
И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно,
ждет уж нас».
Два дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм
и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что
и в деревне скука
та же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра
ждала его на страже, //
И бегала за ним она, // Как тень иль верная жена.
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо
ждал; // Меж
тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. // Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик
и педант, // Любил методу он из чувства, //
И человека растянуть // Он позволял — не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (Что похвалить мы в нем должны).