Неточные совпадения
Раскольников не привык к толпе и,
как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь
его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в
нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась какая-то жажда людей.
Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что
хотя одну минуту хотелось
ему вздохнуть в другом мире,
хотя бы в
каком бы то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки,
он с удовольствием оставался теперь в распивочной.
— Нет, учусь… — отвечал молодой человек, отчасти удивленный и особенным витиеватым тоном речи, и тем, что
так прямо, в упор, обратились к
нему. Несмотря на недавнее мгновенное желание
хотя какого бы ни было сообщества с людьми,
он при первом, действительно обращенном к
нему, слове вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к
его личности.
А вот теперь смотрите сюда: этот франт, с которым я сейчас драться
хотел, мне незнаком, первый раз вижу; но
он ее тоже отметил дорогой сейчас, пьяную-то, себя-то не помнящую, и
ему ужасно теперь хочется подойти и перехватить ее, —
так как она в
таком состоянии, — завезти куда-нибудь…
Он плохо теперь помнил себя; чем дальше, тем хуже.
Он помнил, однако,
как вдруг, выйдя на канаву, испугался, что мало народу и что тут приметнее, и
хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря на то, что чуть не падал,
он все-таки сделал крюку и пришел домой с другой совсем стороны.
Если б
он захотел подумать немного, то, конечно, удивился бы тому,
как мог
он так говорить с
ними минуту назад и даже навязываться с своими чувствами?
«Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то
каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на
такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду
его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это
как же?»
Хотел было я
ему,
как узнал это все,
так, для очистки совести, тоже струю пустить, да на ту пору у нас с Пашенькой гармония вышла, и я повелел это дело все прекратить, в самом то есть источнике, поручившись, что ты заплатишь.
Раскольников пошевелился и
хотел было что-то сказать; лицо
его выразило некоторое волнение. Петр Петрович приостановился, выждал, но
так как ничего не последовало, то и продолжал...
— Кто? Вы? Вам поймать? Упрыгаетесь! Вот ведь что у вас главное: тратит ли человек деньги или нет? То денег не было, а тут вдруг тратить начнет, — ну
как же не
он?
Так вас вот этакий ребенок надует на этом, коли
захочет!
«Что ж, это исход! — думал
он, тихо и вяло идя по набережной канавы. — Все-таки кончу, потому что
хочу… Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, — хе!
Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я
им иль не скажу? Э… черт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть бы поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо. Да наплевать и на это. Фу,
какие глупости в голову приходят…»
— Приходит она, этта, ко мне поутру, — говорил старший младшему, — раным-ранешенько, вся разодетая. «И что ты, говорю, передо мной лимонничаешь, чего ты передо мной, говорю, апельсинничаешь?» — «Я
хочу, говорит, Тит Васильевич, отныне, впредь в полной вашей воле состоять».
Так вот
оно как! А уж
как разодета: журнал, просто журнал!
Пульхерия Александровна, вся встревоженная мыслию о своем Роде, хоть и чувствовала, что молодой человек очень уж эксцентричен и слишком уж больно жмет ей руку, но
так как в то же время
он был для нее провидением, то и не
хотела замечать всех этих эксцентрических подробностей.
—
Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень
хотела узнать…
как вообще…
он глядит теперь на предметы, то есть, поймите меня,
как бы это вам сказать, то есть лучше сказать: что
он любит и что не любит? Всегда ли
он такой раздражительный?
Какие у
него желания и,
так сказать, мечты, если можно? Что именно теперь имеет на
него особенное влияние? Одним словом, я бы желала…
— Странно, — проговорил
он медленно,
как бы вдруг пораженный новою мыслию, — да из чего я
так хлопочу? Из чего весь крик? Да выходи за кого
хочешь!
— Что ж, и ты меня
хочешь замучить! — вскричал
он с
таким горьким раздражением, с
таким отчаянием во взгляде, что у Разумихина руки опустились. Несколько времени
он стоял на крыльце и угрюмо смотрел,
как тот быстро шагал по направлению к своему переулку. Наконец, стиснув зубы и сжав кулаки, тут же поклявшись, что сегодня же выжмет всего Порфирия,
как лимон, поднялся наверх успокоивать уже встревоженную долгим
их отсутствием Пульхерию Александровну.
—
Так, мне очень надо, — ответил
он смутно,
как бы колеблясь в том, что
хотел сказать. Но в бледном лице
его была какая-то резкая решимость.
Он, к величайшей своей неприятности, принужден был мало-помалу принять за факт, совершившийся и невозвратимый, то, что вчера еще казалось
ему происшествием почти фантастическим, и
хотя и сбывшимся, но все-таки
как будто еще невозможным.
— Видя таковое ее положение, с несчастными малолетными, желал бы, —
как я и сказал уже, — чем-нибудь, по мере сил, быть полезным, то есть, что называется, по мере сил-с, не более. Можно бы, например, устроить в ее пользу подписку или,
так сказать, лотерею… или что-нибудь в этом роде, —
как это и всегда в подобных случаях устраивается близкими или
хотя бы и посторонними, но вообще желающими помочь людьми. Вот об этом-то я имел намерение вам сообщить.
Оно бы можно-с.
Человек, оскорбленный и раздосадованный,
как вы, вчерашним случаем и в то же время способный думать о несчастии других, —
такой человек-с…
хотя поступками своими
он делает социальную ошибку, — тем не менее… достоин уважения!
— А что и в самом деле! — сказал
он,
как бы надумавшись, — ведь это ж
так и было! Вот что: я
хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил… Ну, понятно теперь?
— Э-эх, Соня! — вскрикнул
он раздражительно,
хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. — Не прерывай меня, Соня! Я
хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я
такая же точно вошь,
как и все! Насмеялся
он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я не вошь был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил…
Так и знай!
Случилось
так, что Коля и Леня, напуганные до последней степени уличною толпой и выходками помешанной матери, увидев, наконец, солдата, который
хотел их взять и куда-то вести, вдруг,
как бы сговорившись, схватили друг друга за ручки и бросились бежать. С воплем и плачем кинулась бедная Катерина Ивановна догонять
их. Безобразно и жалко было смотреть на нее, бегущую, плачущую, задыхающуюся. Соня и Полечка бросились вслед за нею.
—
Так к тебе ходит Авдотья Романовна, — проговорил
он, скандируя слова, — а ты сам
хочешь видеться с человеком, который говорит, что воздуху надо больше, воздуху и… и стало быть, и это письмо… это тоже что-нибудь из того же, — заключил
он как бы про себя.
Мужик убежит, модный сектант убежит — лакей чужой мысли, — потому
ему только кончик пальчика показать,
как мичману Дырке,
так он на всю жизнь во что
хотите поверит.
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще одна мысль и страшно
его беспокоила,
хотя он даже старался прогонять ее от себя,
так она была тяжела для
него!
Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около
него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал
его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни. А если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать, что да.А если теперь, узнав
его тайну и
таким образом получив над
ним власть,
он захочет употребить ее
как оружие против Дуни?
— Понимаю (вы, впрочем, не утруждайте себя: если
хотите, то много и не говорите); понимаю,
какие у вас вопросы в ходу: нравственные, что ли? вопросы гражданина и человека? А вы
их побоку; зачем
они вам теперь-то? Хе, хе! Затем, что все еще и гражданин и человек? А коли
так,
так и соваться не надо было; нечего не за свое дело браться. Ну, застрелитесь; что, аль не хочется?
— Сильно подействовало! — бормотал про себя Свидригайлов, нахмурясь. — Авдотья Романовна, успокойтесь! Знайте, что у
него есть друзья. Мы
его спасем, выручим.
Хотите, я увезу
его за границу? У меня есть деньги; я в три дня достану билет. А насчет того, что
он убил, то
он еще наделает много добрых дел,
так что все это загладится; успокойтесь. Великим человеком еще может быть. Ну, что с вами?
Как вы себя чувствуете?
Неточные совпадения
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто бы
хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом,
он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть
оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— То есть, если бы
он не
так со мной поступил; но
он хочет,
как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и не
так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и помнят.
Уже начинал было
он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в
каких читатель застал
его при заключении с
ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал
он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за
такими мыслями; но теперь, когда
он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая!
какой же я стал гадкий!» И после долго не
хотел смотреться.
Хотя, конечно,
они лица не
так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные,
хотя главные ходы и пружины поэмы не на
них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют
их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек русский,
хочет быть аккуратен,
как немец.
Хотя ему на часть и доставался всегда овес похуже и Селифан не иначе всыпал
ему в корыто,
как сказавши прежде: «Эх ты, подлец!» — но, однако ж, это все-таки был овес, а не простое сено,
он жевал
его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою в корытца к товарищам поотведать,
какое у
них было продовольствие, особливо когда Селифана не было в конюшне, но теперь одно сено… нехорошо; все были недовольны.