Неточные совпадения
Хотя, конечно,
они лица не
так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные,
хотя главные ходы и пружины поэмы не на
них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют
их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек русский,
хочет быть аккуратен,
как немец.
— А, нет! — сказал Чичиков. — Мы напишем, что
они живы,
так,
как стоит действительно в ревизской сказке. Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов,
хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное, закон — я немею пред законом.
Последние слова понравились Манилову, но в толк самого дела
он все-таки никак не вник и вместо ответа принялся насасывать свой чубук
так сильно, что тот начал наконец хрипеть,
как фагот. Казалось,
как будто
он хотел вытянуть из
него мнение относительно
такого неслыханного обстоятельства; но чубук хрипел, и больше ничего.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не
хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее
так горячо, что тот уже не знал,
как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку,
он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы
он сам понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
— Куда ж еще вы
их хотели пристроить? Да, впрочем, ведь кости и могилы — все вам остается, перевод только на бумаге. Ну,
так что же?
Как же? отвечайте, по крайней мере.
—
Такая дрянь! — говорил Ноздрев, стоя перед окном и глядя на уезжавший экипаж. — Вон
как потащился! конек пристяжной недурен, я давно
хотел подцепить
его. Да ведь с
ним нельзя никак сойтиться. Фетюк, просто фетюк!
— Ну,
так я ж тебе скажу прямее, — сказал
он, поправившись, — только, пожалуйста, не проговорись никому. Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец и мать невесты преамбиционные люди.
Такая, право, комиссия: не рад, что связался,
хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а
так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…
— А!
так ты не можешь, подлец! когда увидел, что не твоя берет,
так и не можешь! Бейте
его! — кричал
он исступленно, обратившись к Порфирию и Павлушке, а сам схватил в руку черешневый чубук. Чичиков стал бледен
как полотно.
Он хотел что-то сказать, но чувствовал, что губы
его шевелились без звука.
Хотя ему на часть и доставался всегда овес похуже и Селифан не иначе всыпал
ему в корыто,
как сказавши прежде: «Эх ты, подлец!» — но, однако ж, это все-таки был овес, а не простое сено,
он жевал
его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою в корытца к товарищам поотведать,
какое у
них было продовольствие, особливо когда Селифана не было в конюшне, но теперь одно сено… нехорошо; все были недовольны.
— Ну нет, не мечта! Я вам доложу, каков был Михеев,
так вы
таких людей не сыщете: машинища
такая, что в эту комнату не войдет; нет, это не мечта! А в плечищах у
него была
такая силища,
какой нет у лошади;
хотел бы я знать, где бы вы в другом месте нашли
такую мечту!
— Эк, право, затвердила сорока Якова одно про всякого,
как говорит пословица;
как наладили на два,
так не
хотите с
них и съехать. Вы давайте настоящую цену!
— Все это хорошо, только, уж
как хотите, мы вас не выпустим
так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас отдам приказ, — сказал
он и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам, если только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто бы
хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом,
он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть
оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от
них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими
они, пожалуй, наделят в
таком количестве, что и не
захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут,
как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Казалось,
как будто
он хотел взять
их приступом; весеннее ли расположение подействовало на
него, или толкал
его кто сзади, только
он протеснялся решительно вперед, несмотря ни на что; откупщик получил от
него такой толчок, что пошатнулся и чуть-чуть удержался на одной ноге, не то бы, конечно, повалил за собою целый ряд; почтмейстер тоже отступился и посмотрел на
него с изумлением, смешанным с довольно тонкой иронией, но
он на
них не поглядел;
он видел только вдали блондинку, надевавшую длинную перчатку и, без сомнения, сгоравшую желанием пуститься летать по паркету.
Я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто ни аза не знает, да ведет себя похвально; а в ком я вижу дурной дух да насмешливость, я тому нуль,
хотя он Солона заткни за пояс!»
Так говорил учитель, не любивший насмерть Крылова за то, что
он сказал: «По мне, уж лучше пей, да дело разумей», — и всегда рассказывавший с наслаждением в лице и в глазах,
как в том училище, где
он преподавал прежде,
такая была тишина, что слышно было,
как муха летит; что ни один из учеников в течение круглого года не кашлянул и не высморкался в классе и что до самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или нет.
Уже начинал было
он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в
каких читатель застал
его при заключении с
ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал
он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за
такими мыслями; но теперь, когда
он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая!
какой же я стал гадкий!» И после долго не
хотел смотреться.
Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а тот,
хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко и ответил
ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот
как: «Нет, врешь, я статский советник, а не попович, а вот ты
так попович!» И потом еще прибавил
ему в пику для большей досады: «Да вот, мол, что!»
Хотя он отбрил
таким образом
его кругом, обратив на
него им же приданное название, и
хотя выражение «вот, мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный сим,
он послал еще на
него тайный донос.
Чичиков, со своей стороны, был очень рад, что поселился на время у
такого мирного и смирного хозяина. Цыганская жизнь
ему надоела. Приотдохнуть,
хотя на месяц, в прекрасной деревне, в виду полей и начинавшейся весны, полезно было даже и в геморроидальном отношении. Трудно было найти лучший уголок для отдохновения. Весна убрала
его красотой несказанной. Что яркости в зелени! Что свежести в воздухе! Что птичьего крику в садах! Рай, радость и ликованье всего! Деревня звучала и пела,
как будто новорожденная.
Тут обыкновенно представлялась
ему молодая хозяйка, свежая, белолицая бабенка, может быть, даже из купеческого сословия, впрочем, однако же, образованная и воспитанная
так,
как и дворянка, — чтобы понимала и музыку,
хотя, конечно, музыка и не главное, но почему же, если уже
так заведено, зачем же идти противу общего мнения?
Последний
хотел было подняться и выехать на дальности расстояний тех мест, в которых
он бывал; но Григорий назвал
ему такое место,
какого ни на
какой карте нельзя было отыскать, и насчитал тридцать тысяч с лишком верст,
так что Петрушка осовел, разинул рот и был поднят на смех тут же всею дворней.
—
Как? — сказал Тентетников, смотря пристально в глаза Чичикову. — Вы
хотите, чтобы <я> продолжал бывать у
него после
такого поступка?
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку,
как знанье грамоты? А ведь
как распорядился? Ведь ко мне приходят мужики из
его деревни. «Что это, говорят, батюшка,
такое? сыновья наши совсем от рук отбились, помогать в работах не
хотят, все в писаря
хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!
Что сами благодаря этой роскоши стали тряпки, а не люди, и болезней черт знает
каких понабрались, и уж нет осьмнадцатилетнего мальчишки, который бы не испробовал всего: и зубов у
него нет, и плешив, —
так хотят теперь и этих заразить.
Выдумали, что в деревне тоска… да я бы умер от тоски, если бы
хотя один день провел в городе
так,
как проводят
они!
Тут Костанжогло взглянул на
него так,
как бы
хотел ему сказать: «Ты что за невежа! С азбуки, что ли, нужно с тобой начинать?»
— То есть, если бы
он не
так со мной поступил; но
он хочет,
как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и не
так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и помнят.
Ведь
они вас поносят,
как человека честолюбивого, гордого, который и слышать ничего не
хочет, уверен в себе, —
так пусть же увидят всё,
как оно есть.
Неточные совпадения
Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб
он не
захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то:
их рождение дает уже
им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно
так же,
как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара.
Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтоб ты был лучше
их, о нет! но в твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе, что бы ты ни говорил, есть власть непобедимая; никто не умеет
так постоянно
хотеть быть любимым; ни в ком зло не бывает
так привлекательно; ничей взор не обещает столько блаженства; никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами и никто не может быть
так истинно несчастлив,
как ты, потому что никто столько не старается уверить себя в противном.
— Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к
нему, Азамат, — ты добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и не пускает меня в горы; отдай мне свою лошадь, и я сделаю все, что ты
хочешь, украду для тебя у отца лучшую
его винтовку или шашку, что только пожелаешь, — а шашка
его настоящая гурда [Гурда — сорт стали, название лучших кавказских клинков.] приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга —
такая,
как твоя, нипочем.
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще одна мысль и страшно
его беспокоила,
хотя он даже старался прогонять ее от себя,
так она была тяжела для
него!
Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около
него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал
его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни. А если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать, что да.А если теперь, узнав
его тайну и
таким образом получив над
ним власть,
он захочет употребить ее
как оружие против Дуни?
Случилось
так, что Коля и Леня, напуганные до последней степени уличною толпой и выходками помешанной матери, увидев, наконец, солдата, который
хотел их взять и куда-то вести, вдруг,
как бы сговорившись, схватили друг друга за ручки и бросились бежать. С воплем и плачем кинулась бедная Катерина Ивановна догонять
их. Безобразно и жалко было смотреть на нее, бегущую, плачущую, задыхающуюся. Соня и Полечка бросились вслед за нею.