Неточные совпадения
Мармеладов стукнул себя кулаком по лбу, стиснул зубы, закрыл
глаза и крепко оперся локтем
на стол. Но через минуту лицо его вдруг изменилось, и
с каким-то напускным лукавством и выделанным нахальством взглянул
на Раскольникова, засмеялся и проговорил...
Он сошелся
с девушкой у самой скамейки, но, дойдя до скамьи, она так и повалилась
на нее, в угол, закинула
на спинку скамейки голову и закрыла
глаза, по-видимому от чрезвычайного утомления.
Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной раз
с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по
глазам, а ему так жалко, так жалко
на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка.
Но бедный мальчик уже не помнит себя.
С криком пробивается он сквозь толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и целует ее, целует ее в
глаза, в губы… Потом вдруг вскакивает и в исступлении бросается
с своими кулачонками
на Миколку. В этот миг отец, уже долго гонявшийся за ним, схватывает его, наконец, и выносит из толпы.
Он встал
на ноги, в удивлении осмотрелся кругом, как бы дивясь и тому, что зашел сюда, и пошел
на Т—в мост. Он был бледен,
глаза его горели, изнеможение было во всех его членах, но ему вдруг стало дышать как бы легче. Он почувствовал, что уже сбросил
с себя это страшное бремя, давившее его так долго, и
на душе его стало вдруг легко и мирно. «Господи! — молил он, — покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!»
Заглянув случайно, одним
глазом, в лавочку, он увидел, что там,
на стенных часах, уже десять минут восьмого. Надо было и торопиться, и в то же время сделать крюк: подойти к дому в обход,
с другой стороны…
Старуха взглянула было
на заклад, но тотчас же уставилась
глазами прямо в
глаза незваному гостю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло
с минуту; ему показалось даже в ее
глазах что-то вроде насмешки, как будто она уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, до того страшно, что, кажется, смотри она так, не говори ни слова еще
с полминуты, то он бы убежал от нее.
— Никак, совсем разболелся? — заметила Настасья, не спускавшая
с него
глаз. Дворник тоже
на минуту обернул голову. — Со вчерашнего дня в жару, — прибавила она.
Дойдя до поворота во вчерашнюю улицу, он
с мучительною тревогой заглянул в нее,
на тот дом… и тотчас же отвел
глаза.
Раскольников в бессилии упал
на диван, но уже не мог сомкнуть
глаз; он пролежал
с полчаса в таком страдании, в таком нестерпимом ощущении безграничного ужаса, какого никогда еще не испытывал. Вдруг яркий свет озарил его комнату: вошла Настасья со свечой и
с тарелкой супа. Посмотрев
на него внимательно и разглядев, что он не спит, она поставила свечку
на стол и начала раскладывать принесенное: хлеб, соль, тарелку, ложку.
С тем же удивлением перевел и уставил потом
глаза на самого Раскольникова, раздетого, всклоченного, немытого, лежавшего
на мизерном грязном своем диване и тоже неподвижно его рассматривавшего.
— Вы сумасшедший, — выговорил почему-то Заметов тоже чуть не шепотом и почему-то отодвинулся вдруг от Раскольникова. У того засверкали
глаза; он ужасно побледнел; верхняя губа его дрогнула и запрыгала. Он склонился к Заметову как можно ближе и стал шевелить губами, ничего не произнося; так длилось
с полминуты; он знал, что делал, но не мог сдержать себя. Страшное слово, как тогдашний запор в дверях, так и прыгало
на его губах: вот-вот сорвется; вот-вот только спустить его, вот-вот только выговорить!
Только что Раскольников отворил дверь
на улицу, как вдруг,
на самом крыльце, столкнулся
с входившим Разумихиным. Оба, даже за шаг еще, не видали друг друга, так что почти головами столкнулись. Несколько времени обмеривали они один другого взглядом. Разумихин был в величайшем изумлении, но вдруг гнев, настоящий гнев, грозно засверкал в его
глазах.
Он почувствовал, что кто-то стал подле него, справа, рядом; он взглянул — и увидел женщину, высокую,
с платком
на голове,
с желтым, продолговатым, испитым лицом и
с красноватыми, впавшими
глазами.
Она вошла, едва переводя дух от скорого бега, сняла
с себя платок, отыскала
глазами мать, подошла к ней и сказала: «Идет!
на улице встретила!» Мать пригнула ее
на колени и поставила подле себя.
Мармеладов был в последней агонии; он не отводил своих
глаз от лица Катерины Ивановны, склонившейся снова над ним. Ему все хотелось что-то ей сказать; он было и начал,
с усилием шевеля языком и неясно выговаривая слова, но Катерина Ивановна, понявшая, что он хочет просить у ней прощения, тотчас же повелительно крикнула
на него...
— Кто это? Кто это? — проговорил он вдруг хриплым задыхающимся голосом, весь в тревоге,
с ужасом указывая
глазами на дверь, где стояла дочь, и усиливаясь приподняться.
— Да ты
с ума сошел! Деспот! — заревел Разумихин, но Раскольников уже не отвечал, а может быть, и не в силах был отвечать. Он лег
на диван и отвернулся к стене в полном изнеможении. Авдотья Романовна любопытно поглядела
на Разумихина; черные
глаза ее сверкнули: Разумихин даже вздрогнул под этим взглядом. Пульхерия Александровна стояла как пораженная.
Дамы потихоньку пошли за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным, и когда уже поравнялись в четвертом этаже
с хозяйкиною дверью, то заметили, что хозяйкина дверь отворена
на маленькую щелочку и что два быстрые черные
глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то дверь вдруг захлопнулась, и
с таким стуком, что Пульхерия Александровна чуть не вскрикнула от испуга.
Пульхерия Александровна взглянула
на Соню и слегка прищурилась. Несмотря
на все свое замешательство перед настойчивым и вызывающим взглядом Роди, она никак не могла отказать себе в этом удовольствии. Дунечка серьезно, пристально уставилась прямо в лицо бедной девушки и
с недоумением ее рассматривала. Соня, услышав рекомендацию, подняла было
глаза опять, но смутилась еще более прежнего.
Дойдя до поворота, он перешел
на противоположную сторону улицы, обернулся и увидел, что Соня уже идет вслед за ним, по той же дороге, и ничего не замечая. Дойдя до поворота, как раз и она повернула в эту же улицу. Он пошел вслед, не спуская
с нее
глаз с противоположного тротуара; пройдя шагов пятьдесят, перешел опять
на ту сторону, по которой шла Соня, догнал ее и пошел за ней, оставаясь в пяти шагах расстояния.
Разумихин, поместившись напротив, за тем же столом, горячо и нетерпеливо следил за изложением дела, поминутно переводя
глаза с того
на другого и обратно, что уже выходило немного из мерки.
Он поднял
глаза, вдумчиво посмотрел
на всех, улыбнулся и взял фуражку. Он был слишком спокоен сравнительно
с тем, как вошел давеча, и чувствовал это. Все встали.
Тихим, ослабевшим шагом,
с дрожащими коленами и как бы ужасно озябший, воротился Раскольников назад и поднялся в свою каморку. Он снял и положил фуражку
на стол и минут десять стоял подле, неподвижно. Затем в бессилии лег
на диван и болезненно,
с слабым стоном, протянулся
на нем;
глаза его были закрыты. Так пролежал он
с полчаса.
Вдруг он переступил осторожно через порог, бережно притворил за собой дверь, подошел к столу, подождал
с минуту, — все это время не спуская
с него
глаз, — и тихо, без шуму, сел
на стул подле дивана; шляпу поставил сбоку,
на полу, а обеими руками оперся
на трость, опустив
на руки подбородок.
С минуту помолчали. Оба поглядели друг
на друга во все
глаза.
— Славная вещь, славная вещь… — повторял Порфирий Петрович, как будто задумавшись вдруг о чем-то совсем другом, — да! славная вещь! — чуть не вскрикнул он под конец, вдруг вскинув
глаза на Раскольникова и останавливаясь в двух шагах от него. Это многократное глупенькое повторение, что казенная квартира славная вещь, слишком, по пошлости своей, противоречило
с серьезным, мыслящим и загадочным взглядом, который он устремил теперь
на своего гостя.
Тот засмеялся было сам, несколько принудив себя; но когда Порфирий, увидя, что и он тоже смеется, закатился уже таким смехом, что почти побагровел, то отвращение Раскольникова вдруг перешло всю осторожность: он перестал смеяться, нахмурился и долго и ненавистно смотрел
на Порфирия, не спуская
с него
глаз, во все время его длинного и как бы
с намерением непрекращавшегося смеха.
— Порфирий Петрович! — проговорил он громко и отчетливо, хотя едва стоял
на дрожавших ногах, — я, наконец, вижу ясно, что вы положительно подозреваете меня в убийстве этой старухи и ее сестры Лизаветы.
С своей стороны, объявляю вам, что все это мне давно уже надоело. Если находите, что имеете право меня законно преследовать, то преследуйте; арестовать, то арестуйте. Но смеяться себе в
глаза и мучить себя я не позволю.
Вид этого человека
с первого взгляда был очень странный. Он глядел прямо перед собою, но как бы никого не видя. В
глазах его сверкала решимость, но в то же время смертная бледность покрывала лицо его, точно его привели
на казнь. Совсем побелевшие губы его слегка вздрагивали.
Она уставилась было взглядом
на золотой лорнет Петра Петровича, который он придерживал в левой руке, а вместе
с тем и
на большой, массивный, чрезвычайно красивый перстень
с желтым камнем, который был
на среднем пальце этой руки, — но вдруг и от него отвела
глаза и, не зная уж куда деваться, кончила тем, что уставилась опять прямо в
глаза Петру Петровичу.
Со всех сторон полетели восклицания. Раскольников молчал, не спуская
глаз с Сони, изредка, но быстро переводя их
на Лужина. Соня стояла
на том же месте, как без памяти: она почти даже не была и удивлена. Вдруг краска залила ей все лицо; она вскрикнула и закрылась руками.
Он ничего не мог выговорить. Он совсем, совсем не так предполагал объявить и сам не понимал того, что теперь
с ним делалось. Она тихо подошла к нему, села
на постель подле и ждала, не сводя
с него
глаз. Сердце ее стучало и замирало. Стало невыносимо: он обернул к ней мертво-бледное лицо свое; губы его бессильно кривились, усиливаясь что-то выговорить. Ужас прошел по сердцу Сони.
Соня упала
на ее труп, обхватила ее руками и так и замерла, прильнув головой к иссохшей груди покойницы. Полечка припала к ногам матери и целовала их, плача навзрыд. Коля и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили один другого обеими руками за плечики и, уставившись один в другого
глазами, вдруг вместе, разом, раскрыли рты и начали кричать. Оба еще были в костюмах: один в чалме, другая в ермолке
с страусовым пером.
Он проговорил это
с видом какого-то подмигивающего,веселого плутовства, не спуская
глаз с Раскольникова. Раскольников побледнел и похолодел, слыша свои собственные выражения, сказанные Соне. Он быстро отшатнулся и дико посмотрел
на Свидригайлова.
«Что ж это он, за кого меня принимает?» —
с изумлением спрашивал себя Раскольников, приподняв голову и во все
глаза смотря
на Порфирия.
Тысячу бы рублей в ту минуту я дал, своих собственных, чтобы только
на вас в свои
глаза посмотреть: как вы тогда сто шагов
с мещанинишкой рядом шли, после того как он вам «убийцу» в
глаза сказал, и ничего у него, целых сто шагов, спросить не посмели!..
— Хе! хе! А почему вы, когда я тогда стоял у вас
на пороге, лежали
на своей софе
с закрытыми
глазами и притворялись, что спите, тогда как вы вовсе не спали? Я это очень хорошо заметил.
Я очень хорошо понял,
с первого взгляда, что тут дело плохо, и — что вы думаете? — решился было и
глаз не подымать
на нее.
Ушли все
на минуту, мы
с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне
на шею (сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она будет мне послушною, верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за все это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангельчика
с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в
глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
Дуня подняла револьвер и, мертво-бледная,
с побелевшею, дрожавшею нижнею губкой,
с сверкающими, как огонь, большими черными
глазами, смотрела
на него, решившись, измеряя и выжидая первого движения
с его стороны. Никогда еще он не видал ее столь прекрасною. Огонь, сверкнувший из
глаз ее в ту минуту, когда она поднимала револьвер, точно обжег его, и сердце его
с болью сжалось. Он ступил шаг, и выстрел раздался. Пуля скользнула по его волосам и ударилась сзади в стену. Он остановился и тихо засмеялся...
Аркадий Иванович встал, засмеялся, поцеловал невесту, потрепал ее по щечке, подтвердил, что скоро приедет, и, заметив в ее
глазах хотя и детское любопытство, но вместе
с тем и какой-то очень серьезный, немой вопрос, подумал, поцеловал ее в другой раз и тут же искренно подосадовал в душе, что подарок пойдет немедленно
на сохранение под замок благоразумнейшей из матерей.
Раскольников опустился
на стул, но не спускал
глаз с лица весьма неприятно удивленного Ильи Петровича. Оба
с минуту смотрели друг
на друга и ждали. Принесли воды.
Она всегда протягивала ему свою руку робко, иногда даже не подавала совсем, как бы боялась, что он оттолкнет ее. Он всегда как бы
с отвращением брал ее руку, всегда точно
с досадой встречал ее, иногда упорно молчал во все время ее посещения. Случалось, что она трепетала его и уходила в глубокой скорби. Но теперь их руки не разнимались; он мельком и быстро взглянул
на нее, ничего не выговорил и опустил свои
глаза в землю. Они были одни, их никто не видел. Конвойный
на ту пору отворотился.
Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам. Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она ужасно испугалась, и все лицо ее помертвело. Она вскочила
с места и, задрожав, смотрела
на него. Но тотчас же, в тот же миг она все поняла. В
глазах ее засветилось бесконечное счастье; она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее, и что настала же, наконец, эта минута…