Неточные совпадения
— Для
чего я не служу, милостивый государь, — подхватил Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову, как будто это он ему задал вопрос, — для
чего не служу? А
разве сердце у меня не болит о том,
что я пресмыкаюсь втуне? Когда господин Лебезятников, тому месяц назад, супругу мою собственноручно избил, а я лежал пьяненькой,
разве я не страдал? Позвольте, молодой человек, случалось вам… гм… ну хоть испрашивать денег взаймы безнадежно?
«Двадцать копеек мои унес, — злобно проговорил Раскольников, оставшись один. — Ну пусть и с того тоже возьмет, да и отпустит с ним девочку, тем и кончится… И
чего я ввязался тут помогать? Ну мне ль помогать? Имею ль я право помогать? Да пусть их переглотают друг друга живьем, — мне-то
чего? И как я смел отдать эти двадцать копеек.
Разве они мои?»
«Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить, чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но
чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так
что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить… гм… Ну, а дальше? На пятаки-то
что ж я сделаю? Мне
разве того теперь надобно? Право, смешно,
что я пошел к Разумихину…»
Правда, он и не рассчитывал на вещи; он думал,
что будут одни только деньги, а потому и не приготовил заранее места, — «но теперь-то, теперь
чему я рад? — думал он. —
Разве так прячут? Подлинно разум меня оставляет!» В изнеможении сел он на диван, и тотчас же нестерпимый озноб снова затряс его. Машинально потащил он лежавшее подле, на стуле, бывшее его студенческое зимнее пальто, теплое, но уже почти в лохмотьях, накрылся им, и сон и бред опять разом охватили его. Он забылся.
За этою стеной была улица, тротуар, слышно было, как шныряли прохожие, которых здесь всегда немало; но за воротами его никто не мог увидать,
разве зашел бы кто с улицы,
что, впрочем, очень могло случиться, а потому надо было спешить.
— Пожалуй, попозже
разве.
Что ты там устроил?
— Ну, и руки греет, и наплевать! Так
что ж,
что греет! — крикнул вдруг Разумихин, как-то неестественно раздражаясь, — я
разве хвалил тебе то,
что он руки греет? Я говорил,
что он в своем роде только хорош! А прямо-то, во всех-то родах смотреть — так много ль людей хороших останется? Да я уверен,
что за меня тогда совсем с требухой всего-то одну печеную луковицу дадут, да и то если с тобой в придачу!..
Все платье его было только
что от портного, и все было хорошо, кроме
разве того только,
что все было слишком новое и слишком обличало известную цель.
— Вовсе не хочется; я так спросил.
Разве нельзя спросить?
Что вы все…
«Черт возьми! — продолжал он почти вслух, — говорит со смыслом, а как будто… Ведь и я дурак! Да
разве помешанные не говорят со смыслом? А Зосимов-то, показалось мне, этого-то и побаивается! — Он стукнул пальцем по лбу. — Ну
что, если… ну как его одного теперь пускать? Пожалуй, утопится… Эх, маху я дал! Нельзя!» И он побежал назад, вдогонку за Раскольниковым, но уж след простыл. Он плюнул и скорыми шагами воротился в «Хрустальный дворец» допросить поскорее Заметова.
«
Разве возможно такое циническое и смешное сопоставление?» Разумихин отчаянно покраснел при этой мысли, и вдруг, как нарочно, в это же самое мгновение, ясно припомнилось ему, как он говорил им вчера, стоя на лестнице,
что хозяйка приревнует его к Авдотье Романовне… это уж было невыносимо.
— Что-о? Поджидал! Да ты
разве знал,
что и он тамзакладывал? — крикнул Разумихин.
«Кто он? Кто этот вышедший из-под земли человек? Где был он и
что видел? Он видел все, это несомненно. Где ж он тогда стоял и откуда смотрел? Почему он только теперь выходит из-под полу? И как мог он видеть, —
разве это возможно?.. Гм… — продолжал Раскольников, холодея и вздрагивая, — а футляр, который нашел Николай за дверью:
разве это тоже возможно? Улики? Стотысячную черточку просмотришь, — вот и улика в пирамиду египетскую! Муха летала, она видела!
Разве этак возможно?»
Обнимать и думать,
что если б она узнала, то…
разве сказать ей тогда?
Марфа Петровна отнюдь никогда не имела намерения что-нибудь за ним закрепить, имея в виду детей, и если и оставила ему нечто, то
разве нечто самое необходимое, малостоящее, эфемерное,
чего и на год не хватит человеку с его привычками.
— Да куда ты?
Что ты? Да
что с тобой? Да
разве можно так!.. — бормотал совсем потерявшийся Разумихин.
Все тверже и тверже укреплялась в нем мысль,
что если бы действительно этот загадочный вчерашний человек, этот призрак, явившийся из-под земли, все знал и все видел, — так
разве дали бы ему, Раскольникову, так стоять теперь и спокойно ждать?
— А сюрпризик-то не хотите
разве посмотреть? — захихикал Порфирий, опять схватывая его немного повыше локтя и останавливая у дверей. Он, видимо, становился все веселее и игривее,
что окончательно выводило из себя Раскольникова.
Что же касается до Петра Петровича, то я всегда была в нем уверена, — продолжала Катерина Ивановна Раскольникову, — и уж, конечно, он не похож… — резко и громко и с чрезвычайно строгим видом обратилась она к Амалии Ивановне, отчего та даже оробела, — не похож на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки на кухню не взяли бы, а покойник муж, уж конечно, им бы честь сделал, принимая их, и то
разве только по неистощимой своей доброте.
После первого, страстного и мучительного сочувствия к несчастному опять страшная идея убийства поразила ее. В переменившемся тоне его слов ей вдруг послышался убийца. Она с изумлением глядела на него. Ей ничего еще не было известно, ни зачем, ни как, ни для
чего это было. Теперь все эти вопросы разом вспыхнули в ее сознании. И опять она не поверила: «Он, он убийца! Да
разве это возможно?»
— А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то с
чем будешь? — восклицала Соня. —
Разве это теперь возможно? Ну как ты с матерью будешь говорить? (О, с ними-то, с ними-то
что теперь будет!) Да
что я! Ведь ты уж бросил мать и сестру. Вот ведь уж бросил же, бросил. О господи! — вскрикнула она, — ведь он уже это все знает сам! Ну как же, как же без человека-то прожить!
Что с тобой теперь будет!
— Да
что это, брат,
разве мы в самом деле навеки расстаемся,
что ты мне… такие завещания делаешь?
Кроме того, вы брат особы, которая меня очень интересовала, и, наконец, от самой этой особы в свое время я ужасно много и часто слыхал о вас, из
чего и заключил,
что вы имеете над нею большое влияние;
разве этого мало?
— Ну так
что ж, ну и на разврат! Дался им разврат. Да люблю, по крайней мере, прямой вопрос. В этом разврате по крайней мере, есть нечто постоянное, основанное даже на природе и не подверженное фантазии, нечто всегдашним разожженным угольком в крови пребывающее, вечно поджигающее, которое и долго еще, и с летами, может быть, не так скоро зальешь. Согласитесь сами,
разве не занятие в своем роде?
— Вот ваше письмо, — начала она, положив его на стол. —
Разве возможно то,
что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же,
что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте,
что я вам не верю! Не верю!..
Он глубоко задумался о том: «каким же это процессом может так произойти,
что он, наконец, пред всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится! А
что ж, почему ж и нет? Конечно, так и должно быть.
Разве двадцать лет беспрерывного гнета не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем же жить после этого, зачем я иду теперь, когда сам знаю,
что все это будет именно так, как по книге, а не иначе!»
Вечером того же дня, когда уже заперли казармы, Раскольников лежал на нарах и думал о ней. В этот день ему даже показалось,
что как будто все каторжные, бывшие враги его, уже глядели на него иначе. Он даже сам заговаривал с ними, и ему отвечали ласково. Он припомнил теперь это, но ведь так и должно было быть:
разве не должно теперь все измениться?