Неточные совпадения
«
Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота», — продолжал про себя Раскольников и с любопытством покосился на ситцевую занавеску
перед дверью во вторую крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда он еще ни разу не заглядывал.
Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на все
эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью. Был тут и еще один человек, с виду похожий как бы на отставного чиновника. Он сидел особо,
перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже как будто в некотором волнении.
Это — воск… воск
перед лицом господним; яко тает воск!..
Женщина, увидев незнакомого, рассеянно остановилась
перед ним, на мгновение очнувшись и как бы соображая: зачем
это он вошел?
Это была высокая, неуклюжая, робкая и смиренная девка, чуть не идиотка, тридцати пяти лет, бывшая в полном рабстве у сестры своей, работавшая на нее день и ночь, трепетавшая
перед ней и терпевшая от нее даже побои.
Мало того, даже, как нарочно, в
это самое мгновение только что
перед ним въехал в ворота огромный воз сена, совершенно заслонявший его все время, как он проходил подворотню, и чуть только воз успел выехать из ворот во двор, он мигом проскользнул направо.
Ну, веришь иль не веришь, Зосимов,
этот вопрос был предложен, и буквально в таких выражениях, я положительно знаю, мне верно
передали!
—
Это, кажется, о недавнем убийстве старухи чиновницы, — вмешался, обращаясь к Зосимову, Петр Петрович, уже стоя со шляпой в руке и перчатками, но
перед уходом пожелав бросить еще несколько умных слов. Он, видимо, хлопотал о выгодном впечатлении, и тщеславие перебороло благоразумие.
— Да вот
этот господин, может быть, Петр-то Петрович! По разговору видно, что он женится на его сестре и что Родя об
этом,
перед самой болезнью, письмо получил…
Все
эти полтора часа они наперебив расспрашивали Настасью, стоявшую и теперь
перед ними и уже успевшую рассказать им всю подноготную.
Говоря
это, они стояли на лестнице, на площадке,
перед самою хозяйкиною дверью.
— Вы много сказали любопытного о характере брата и… сказали беспристрастно.
Это хорошо; я думала, вы
перед ним благоговеете, — заметила Авдотья Романовна с улыбкой. — Кажется, и то верно, что возле него должна находиться женщина, — прибавила она в раздумье.
Вместо того в вокзал был прислан навстречу нам какой-то лакей, с адресом
этих нумеров и чтобы нам показать дорогу, а Петр Петрович приказывал
передать, что он прибудет к нам сюда сам сегодня поутру.
Зосимов, начавший свои умные советы отчасти и для эффекта
перед дамами, был, конечно, несколько озадачен, когда, кончив речь и взглянув на своего слушателя, заметил в лице его решительную насмешку. Впрочем,
это продолжалось мгновение. Пульхерия Александровна тотчас же принялась благодарить Зосимова, в особенности за вчерашнее ночное посещение их в гостинице.
—
Это мне удивительно, — начал он после некоторого раздумья и
передавая письмо матери, но не обращаясь ни к кому в частности, — ведь он по делам ходит, адвокат, и разговор даже у него такой… с замашкой, — а ведь как безграмотно пишет.
Пульхерия Александровна взглянула на Соню и слегка прищурилась. Несмотря на все свое замешательство
перед настойчивым и вызывающим взглядом Роди, она никак не могла отказать себе в
этом удовольствии. Дунечка серьезно, пристально уставилась прямо в лицо бедной девушки и с недоумением ее рассматривала. Соня, услышав рекомендацию, подняла было глаза опять, но смутилась еще более прежнего.
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «
Это он мне отомстить», потому что
перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
— Ну уж
это нет-с. А впрочем, нет, так и нет, так пусть и будет. А только десять тысяч — прекрасная штука, при случае. Во всяком случае, попрошу
передать сказанное Авдотье Романовне.
— Но с Авдотьей Романовной однажды повидаться весьма желаю. Серьезно прошу. Ну, до свидания… ах да! Ведь вот что забыл!
Передайте, Родион Романович, вашей сестрице, что в завещании Марфы Петровны она упомянута в трех тысячах.
Это положительно верно. Марфа Петровна распорядилась за неделю до смерти, и при мне дело было. Недели через две-три Авдотья Романовна может и деньги получить.
Тут являлось даже несколько более того, о чем он мечтал: явилась девушка гордая, характерная, добродетельная, воспитанием и развитием выше его (он чувствовал
это), и такое-то существо будет рабски благодарно ему всю жизнь за его подвиг и благоговейно уничтожится
перед ним, а он-то будет безгранично и всецело владычествовать!..
Весь
этот позор, очевидно, коснулся ее только механически; настоящий разврат еще не проник ни одною каплей в ее сердце: он
это видел; она стояла
перед ним наяву…
Передумав все
это теперь и готовясь к новому бою, он почувствовал вдруг, что дрожит, — и даже негодование закипело в нем при мысли, что он дрожит от страха
перед ненавистным Порфирием Петровичем.
Вид
этого человека с первого взгляда был очень странный. Он глядел прямо
перед собою, но как бы никого не видя. В глазах его сверкала решимость, но в то же время смертная бледность покрывала лицо его, точно его привели на казнь. Совсем побелевшие губы его слегка вздрагивали.
Он находил его в
этот раз до небывалого раздражительным и невнимательным, несмотря на то, что он, Андрей Семенович, пустился было развивать
перед ним свою любимую тему о заведении новой, особой «коммуны».
—
Это все вздор и клевета! — вспыхнул Лебезятников, который постоянно трусил напоминания об
этой истории, — и совсем
это не так было!
Это было другое… Вы не так слышали; сплетня! Я просто тогда защищался. Она сама первая бросилась на меня с когтями… Она мне весь бакенбард выщипала… Всякому человеку позволительно, надеюсь, защищать свою личность. К тому же я никому не позволю с собой насилия… По принципу. Потому
это уж почти деспотизм. Что ж мне было: так и стоять
перед ней? Я ее только отпихнул.
— Да поверьте же! Да из-за каких причин я бы стал скрывать
перед вами, скажите, пожалуйста! Напротив, мне даже самому
это странно: со мной она как-то усиленно, как-то боязливо целомудренна и стыдлива!
Этот вопрос у нас дебатирован, и я тотчас же ей
передал.
—
Это вы от вчерашней вашей неудачи так злы и привязываетесь, — прорвался, наконец, Лебезятников, который, вообще говоря, несмотря на всю свою «независимость» и на все «протесты», как-то не смел оппонировать Петру Петровичу и вообще все еще наблюдал
перед ним какую-то привычную, с прежних лет, почтительность.
— Ну, так я вас особенно попрошу остаться здесь, с нами, и не оставлять меня наедине с
этой… девицей. Дело пустяшное, а выведут бог знает что. Я не хочу, чтобы Раскольников там
передал… Понимаете, про что я говорю?
Она так на него и накинулась, посадила его за стол подле себя по левую руку (по правую села Амалия Ивановна) и, несмотря на беспрерывную суету и хлопоты о том, чтобы правильно разносилось кушанье и всем доставалось, несмотря на мучительный кашель, который поминутно прерывал и душил ее и, кажется, особенно укоренился в
эти последние два дня, беспрерывно обращалась к Раскольникову и полушепотом спешила излить
перед ним все накопившиеся в ней чувства и все справедливое негодование свое на неудавшиеся поминки; причем негодование сменялось часто самым веселым, самым неудержимым смехом над собравшимися гостями, но преимущественно над самою хозяйкой.
— Да вы рехнулись иль нет, молокосос? — взвизгнул Лужин, — она здесь сама
перед вами, налицо, — она сама здесь, сейчас, при всех подтвердила, что, кроме десяти рублей, ничего от меня не получала. Каким же образом мог я ей
передать после
этого?
Ну, да мало ль мне мыслей тогда пришло в голову, так что я положил все
это обдумать потом, но все-таки почел неделикатным обнаружить
перед вами, что знаю секрет.
Но все-таки, до самой
этой минуты, ей казалось, что можно как-нибудь избегнуть беды — осторожностию, кротостию, покорностию
перед всем и каждым.
В раздумье остановился он
перед дверью с странным вопросом: «Надо ли сказывать, кто убил Лизавету?» Вопрос был странный, потому что он вдруг, в то же время, почувствовал, что не только нельзя не сказать, но даже и отдалить
эту минуту, хотя на время, невозможно.
Он еще не знал, почему невозможно: он только почувствовал
это, и
это мучительное сознание своего бессилия
перед необходимостию почти придавило его.
— Всю
эту возню, то есть похороны и прочее, я беру на себя. Знаете, были бы деньги, а ведь я вам сказал, что у меня лишние.
Этих двух птенцов и
эту Полечку я помещу в какие-нибудь сиротские заведения получше и положу на каждого, до совершеннолетия, по тысяче пятисот рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна была покойна. Да и ее из омута вытащу, потому хорошая девушка, так ли? Ну-с, так вы и
передайте Авдотье Романовне, что ее десять тысяч я вот так и употребил.
Впрочем, он тут же догадался, что и не
это одно его тревожит; было что-то требующее немедленного разрешения, но чего ни осмыслить, ни словами нельзя было
передать.
— Ну, вот еще! Куда бы я ни отправился, что бы со мной ни случилось, — ты бы остался у них провидением. Я, так сказать,
передаю их тебе, Разумихин. Говорю
это, потому что совершенно знаю, как ты ее любишь и убежден в чистоте твоего сердца. Знаю тоже, что и она тебя может любить, и даже, может быть, уж и любит. Теперь сам решай, как знаешь лучше, — надо иль не надо тебе запивать.
Вот что-с; я, может быть, и очень виноват
перед вами выхожу; я
это чувствую-с.
Он сам
это все
передавал слово в слово Софье Семеновне, которая одна и знает секрет, но в убийстве не участвовала ни словом, ни делом, а, напротив, ужаснулась так же, как и вы теперь.
Да, он был рад, он был очень рад, что никого не было, что они были наедине с матерью. Как бы за все
это ужасное время разом размягчилось его сердце. Он упал
перед нею, он ноги ей целовал, и оба, обнявшись, плакали. И она не удивлялась и не расспрашивала на
этот раз. Она уже давно понимала, что с сыном что-то ужасное происходит, а теперь приспела какая-то страшная для него минута.
Он подошел к столу, взял одну толстую запыленную книгу, развернул ее и вынул заложенный между листами маленький портретик, акварелью, на слоновой кости.
Это был портрет хозяйкиной дочери, его бывшей невесты, умершей в горячке, той самой странной девушки, которая хотела идти в монастырь. С минуту он всматривался в
это выразительное и болезненное личико, поцеловал портрет и
передал Дунечке.
Раскольников поднял вопросительно брови. Слова Ильи Петровича, очевидно недавно вышедшего из-за стола, стучали и сыпались
перед ним большею частью как пустые звуки. Но часть их он все-таки кое-как понимал; он глядел вопросительно и не знал, чем
это все кончится.
Он рассказал до последней черты весь процесс убийства: разъяснил тайну заклада(деревянной дощечки с металлическою полоской), который оказался у убитой старухи в руках; рассказал подробно о том, как взял у убитой ключи, описал
эти ключи, описал укладку и чем она была наполнена; даже исчислил некоторые из отдельных предметов, лежавших в ней; разъяснил загадку об убийстве Лизаветы; рассказал о том, как приходил и стучался Кох, а за ним студент,
передав все, что они между собой говорили; как он, преступник, сбежал потом с лестницы и слышал визг Миколки и Митьки; как он спрятался в пустой квартире, пришел домой, и в заключение указал камень во дворе, на Вознесенском проспекте, под воротами, под которым найдены были вещи и кошелек.