Неточные совпадения
— Для чего я не служу, милостивый государь, — подхватил Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову, как будто
это он ему задал вопрос, — для чего не служу? А разве сердце у меня не болит о том, что я пресмыкаюсь втуне? Когда господин Лебезятников, тому месяц назад, супругу мою собственноручно избил, а я лежал пьяненькой, разве я не страдал? Позвольте, молодой человек, случалось вам… гм…
ну хоть испрашивать денег взаймы безнадежно?
— Ну-с, — продолжал оратор, солидно и даже с усиленным на
этот раз достоинством, переждав опять последовавшее в комнате хихикание.
Пробовал я с ней, года четыре тому, географию и всемирную историю проходить; но как я сам был некрепок, да и приличных к тому руководств не имелось, ибо какие имевшиеся книжки… гм!..
ну, их уже теперь и нет,
этих книжек, то тем и кончилось все обучение.
— Милостивый государь, милостивый государь! — воскликнул Мармеладов, оправившись, — о государь мой, вам, может быть, все
это в смех, как и прочим, и только беспокою я вас глупостию всех
этих мизерных подробностей домашней жизни моей,
ну а мне не в смех!
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после всех сих мечтаний (то есть
это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул, что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
Ну-с, а я вот, кровный-то отец, тридцать-то
эти копеек и стащил себе на похмелье!
«
Ну что
это за вздор такой я сделал, — подумал он, — тут у них Соня есть, а мне самому надо».
Ну, придумай-ка, что может быть с сестрой через десять лет али в
эти десять лет?
— Главное, — хлопотал Раскольников, — вот
этому подлецу как бы не дать!
Ну что ж он еще над ней надругается! Наизусть видно, чего ему хочется; ишь подлец, не отходит!
«Двадцать копеек мои унес, — злобно проговорил Раскольников, оставшись один. —
Ну пусть и с того тоже возьмет, да и отпустит с ним девочку, тем и кончится… И чего я ввязался тут помогать?
Ну мне ль помогать? Имею ль я право помогать? Да пусть их переглотают друг друга живьем, — мне-то чего? И как я смел отдать
эти двадцать копеек. Разве они мои?»
Потом тотчас больница (и
это всегда у тех, которые у матерей живут очень честных и тихонько от них пошаливают),
ну а там… а там опять больница… вино… кабаки… и еще больница… года через два-три — калека, итого житья ее девятнадцать аль восемнадцать лет от роду всего-с…
— Бедность не порок, дружище,
ну да уж что! Известно, порох, не мог обиды перенести. Вы чем-нибудь, верно, против него обиделись и сами не удержались, — продолжал Никодим Фомич, любезно обращаясь к Раскольникову, — но
это вы напрасно: на-и-бла-га-а-ар-р-род-нейший, я вам скажу, человек, но порох, порох! Вспылил, вскипел, сгорел — и нет! И все прошло! И в результате одно только золото сердца! Его и в полку прозвали: «поручик-порох»…
«А черт возьми
это все! — подумал он вдруг в припадке неистощимой злобы. —
Ну началось, так и началось, черт с ней и с новою жизнию! Как
это, господи, глупо!.. А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко лебезил и заигрывал давеча с сквернейшим Ильей Петровичем! А впрочем, вздор и
это! Наплевать мне на них на всех, да и на то, что я лебезил и заигрывал! Совсем не то! Совсем не то!..»
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в
этом доме, — подумал он. — Что
это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же история, как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел, да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после того на другой день пойду,
ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
—
Это денег-то не надо!
Ну,
это, брат, врешь, я свидетель! Не беспокойтесь, пожалуйста,
это он только так… опять вояжирует. [Вояжирует — здесь: грезит, блуждает в царстве снов (от фр. voyager — путешествовать).] С ним, впрочем,
это и наяву бывает… Вы человек рассудительный, и мы будем его руководить, то есть попросту его руку водить, он и подпишет. Принимайтесь-ка…
— Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый день так обедаю, — пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, — и
это все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничает, от всей души меня чествует. Я, разумеется, не настаиваю,
ну да и не протестую. А вот и Настасья с чаем! Эка проворная! Настенька, хошь пивца?
— Еще бы; а вот генерала Кобелева никак не могли там при мне разыскать. Ну-с, долго рассказывать. Только как я нагрянул сюда, тотчас же со всеми твоими делами познакомился; со всеми, братец, со всеми, все знаю; вот и она видела: и с Никодимом Фомичом познакомился, и Илью Петровича мне показывали, и с дворником, и с господином Заметовым, Александром Григорьевичем, письмоводителем в здешней конторе, а наконец, и с Пашенькой, —
это уж был венец; вот и она знает…
Ну, да все
это вздор, а только она, видя, что ты уже не студент, уроков и костюма лишился и что по смерти барышни ей нечего уже тебя на родственной ноге держать, вдруг испугалась; а так как ты, с своей стороны, забился в угол и ничего прежнего не поддерживал, она и вздумала тебя с квартиры согнать.
Ну-с, приступим теперь к Соединенным Американским Штатам, как
это в гимназии у нас называли.
—
Это пусть, а все-таки вытащим! — крикнул Разумихин, стукнув кулаком по столу. — Ведь тут что всего обиднее? Ведь не то, что они врут; вранье всегда простить можно; вранье дело милое, потому что к правде ведет. Нет, то досадно, что врут, да еще собственному вранью поклоняются. Я Порфирия уважаю, но… Ведь что их, например, перво-наперво с толку сбило? Дверь была заперта, а пришли с дворником — отперта:
ну, значит, Кох да Пестряков и убили! Вот ведь их логика.
Ну, конечно, бабушкин сон рассказывает, врет, как лошадь, потому я
этого Душкина знаю, сам он закладчик и краденое прячет, и тридцатирублевую вещь не для того, чтоб «преставить», у Миколая подтибрил.
Ну, веришь иль не веришь, Зосимов,
этот вопрос был предложен, и буквально в таких выражениях, я положительно знаю, мне верно передали!
— Да врешь; горячишься.
Ну, а серьги? Согласись сам, что коли в тот самый день и час к Николаю из старухина сундука попадают серьги в руки, — согласись сам, что они как-нибудь да должны же были попасть?
Это немало при таком следствии.
— Знаю, знаю! — проговорил вдруг Раскольников с выражением самой нетерпеливой досады. —
Это вы? Жених?
Ну, знаю!.. и довольно!
— В самом серьезном, так сказать, в самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. — Я, видите ли, уже десять лет не посещал Петербурга. Все
эти наши новости, реформы, идеи — все
это и до нас прикоснулось в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть все, надобно быть в Петербурге. Ну-с, а моя мысль именно такова, что всего больше заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался…
— Кто? Вы? Вам поймать? Упрыгаетесь! Вот ведь что у вас главное: тратит ли человек деньги или нет? То денег не было, а тут вдруг тратить начнет, —
ну как же не он? Так вас вот этакий ребенок надует на
этом, коли захочет!
«А раба-то Родиона попросил, однако, помянуть, — мелькнуло вдруг в его голове, —
ну да
это… на всякий случай!» — прибавил он, и сам тут же засмеялся над своею мальчишескою выходкой. Он был в превосходнейшем расположении духа.
— Ничего, ничего! — кричал он матери и сестре, —
это обморок,
это дрянь! Сейчас только доктор сказал, что ему гораздо лучше, что он совершенно здоров! Воды!
Ну, вот уж он и приходит в себя,
ну, вот и очнулся!..
— Бредит! — закричал хмельной Разумихин, — а то как бы он смел! Завтра вся
эта дурь выскочит… А сегодня он действительно его выгнал.
Это так и было.
Ну, а тот рассердился… Ораторствовал здесь, знания свои выставлял, да и ушел, хвост поджав…
Ну, верите ли: полной безличности требуют и в
этом самый смак находят!
Ни до одной правды не добирались, не соврав наперед раз четырнадцать, а может, и сто четырнадцать, а
это почетно в своем роде;
ну, а мы и соврать-то своим умом не умеем!
— Так? Вы говорите, так?
Ну так после
этого вы… вы… — закричал он в восторге, — вы источник доброты, чистоты, разума и… совершенства! Дайте вашу руку, дайте… вы тоже дайте вашу, я хочу поцеловать ваши руки здесь, сейчас, на коленах!
Ну так я вам скажу, что ваш жених подлец после
этого!
Потому я искренно говорю, а не оттого, что… гм!
это было бы подло; одним словом, не оттого, что я в вас… гм!
ну, так и быть, не надо, не скажу отчего, не смею!..
Не могу я
это тебе выразить, тут, —
ну вот ты математику знаешь хорошо, и теперь еще занимаешься, я знаю…
ну, начни проходить ей интегральное исчисление, ей-богу не шучу, серьезно говорю, ей решительно все равно будет: она будет на тебя смотреть и вздыхать, и так целый год сряду.
Вымылся он в
это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею и особенно руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так и остается!
Ну как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за что же на свете!
Всякий должен быть порядочный человек, да еще почище, и… и все-таки (он помнит
это) были и за ним такие делишки… не то чтоб уж бесчестные,
ну да однако ж!..
Ну, а мы вчера еще жару поддали, ты то есть,
этими рассказами-то… о маляре-то; хорош разговор, когда он, может, сам на
этом с ума сошел!
— О будущем муже вашей дочери я и не могу быть другого мнения, — твердо и с жаром отвечал Разумихин, — и не из одной пошлой вежливости
это говорю, а потому… потому…
ну хоть по тому одному, что Авдотья Романовна сама, добровольно, удостоила выбрать
этого человека.
—
Ну, так что ж
этот раздавленный? Я тебя перебил! — крикнул поскорей Разумихин.
— Господи, Дунечка! — заговорила тотчас же Пульхерия Александровна, как вышли на улицу, — вот ведь теперь сама точно рада, что мы ушли; легче как-то.
Ну, думала ли я вчера, в вагоне, что даже
этому буду радоваться!
— Ведь он теперь
это дело…
ну, вот, по
этому убийству… вот вчера-то вы говорили?.. ведет?
—
Ну да, да, да, — торопливо и неизвестно чему поддакивал Разумихин, — так вот почему тебя тогда… поразило отчасти… а знаешь, ты и в бреду об каких-то колечках и цепочках все поминал!..
Ну да, да…
Это ясно, все теперь ясно.
— То есть не то чтобы… видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать…
Ну, он слушал… и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «Как жаль!» Я и заключил… то есть все
это вместе, не одно ведь
это; вчера Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли… так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь…
— Да… да… то есть тьфу, нет!..
Ну, да все, что я говорил (и про другое тут же),
это все было вздор и с похмелья.
«
Этому тоже надо Лазаря петь, — думал он, бледнея и с постукивающим сердцем, — и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно ничего не петь! Нет! усиленно было бы опять ненатурально…
Ну, да там как обернется… посмотрим… сейчас… хорошо иль не хорошо, что я иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!..»
— Не совсем здоров! — подхватил Разумихин. — Эвона сморозил! До вчерашнего дня чуть не без памяти бредил…
Ну, веришь, Порфирий, сам едва на ногах, а чуть только мы, я да Зосимов, вчера отвернулись — оделся и удрал потихоньку и куролесил где-то чуть не до полночи, и
это в совершеннейшем, я тебе скажу, бреду, можешь ты
это представить! Замечательнейший случай!
—
Ну вот хоть бы
этот чиновник! — подхватил Разумихин, —
ну, не сумасшедший ли был ты у чиновника? Последние деньги на похороны вдове отдал!
Ну, захотел помочь — дай пятнадцать, дай двадцать,
ну да хоть три целковых себе оставь, а то все двадцать пять так и отвалил!
—
Ну, по крайней мере, с
этой стороны вы меня хоть несколько успокоили; но вот ведь опять беда-с: скажите, пожалуйста, много ли таких людей, которые других-то резать право имеют, «необыкновенных-то»
этих? Я, конечно, готов преклониться, но ведь согласитесь, жутко-с, если уж очень-то много их будет, а?
—
Ну, брат, если действительно
это серьезно, то…