Неточные совпадения
Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его голове. Но вздрогнул он
не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно «пронесется»,
и уже ждал ее; да
и мысль эта была совсем
не вчерашняя. Но разница была в том, что месяц назад,
и даже вчера
еще, она была
только мечтой,
а теперь… теперь явилась вдруг
не мечтой,
а в каком-то новом, грозном
и совсем незнакомом ему виде,
и он вдруг сам сознал это… Ему стукнуло в голову,
и потемнело в глазах.
Стараясь развязать снурок
и оборотясь к окну, к свету (все окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем его оставила
и стала к нему задом. Он расстегнул пальто
и высвободил топор из петли, но
еще не вынул совсем,
а только придерживал правою рукой под одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением, все более немели
и деревенели. Он боялся, что выпустит
и уронит топор… вдруг голова его как бы закружилась.
И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть
и рассуждать; если бы
только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие
и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений,
а может быть,
и злодейств,
еще остается ему преодолеть
и совершить, чтобы вырваться отсюда
и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все
и тотчас пошел бы сам на себя объявить,
и не от страху даже за себя,
а от одного
только ужаса
и отвращения к тому, что он сделал.
Не то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения, что
не только с чувствительными экспансивностями, как давеча, но даже с чем бы то ни было ему уже нельзя более обращаться к этим людям в квартальной конторе,
и будь это всё его родные братья
и сестры,
а не квартальные поручики, то
и тогда ему совершенно незачем было бы обращаться к ним
и даже ни в каком случае жизни; он никогда
еще до сей минуты
не испытывал подобного странного
и ужасного ощущения.
—
Еще бы;
а вот генерала Кобелева никак
не могли там при мне разыскать. Ну-с, долго рассказывать.
Только как я нагрянул сюда, тотчас же со всеми твоими делами познакомился; со всеми, братец, со всеми, все знаю; вот
и она видела:
и с Никодимом Фомичом познакомился,
и Илью Петровича мне показывали,
и с дворником,
и с господином Заметовым, Александром Григорьевичем, письмоводителем в здешней конторе,
а наконец,
и с Пашенькой, — это уж был венец; вот
и она знает…
—
А я за тебя
только одну! Остри
еще! Заметов
еще мальчишка, я
еще волосенки ему надеру, потому что его надо привлекать,
а не отталкивать. Тем, что оттолкнешь человека, —
не исправишь, тем паче мальчишку. С мальчишкой вдвое осторожнее надо. Эх вы, тупицы прогрессивные, ничего-то
не понимаете! Человека
не уважаете, себя обижаете…
А коли хочешь знать, так у нас, пожалуй,
и дело одно общее завязалось.
— Он Лидочку больше всех нас любил, — продолжала она очень серьезно
и не улыбаясь, уже совершенно как говорят большие, — потому любил, что она маленькая,
и оттого
еще, что больная,
и ей всегда гостинцу носил,
а нас он читать учил,
а меня грамматике
и закону божию, — прибавила она с достоинством, —
а мамочка ничего
не говорила,
а только мы знали, что она это любит,
и папочка знал,
а мамочка меня хочет по-французски учить, потому что мне уже пора получить образование.
— Знаешь, Дунечка, как
только я к утру немного заснула, мне вдруг приснилась покойница Марфа Петровна…
и вся в белом… подошла ко мне, взяла за руку,
а сама головой качает на меня,
и так строго, строго, как будто осуждает… К добру ли это? Ах, боже мой, Дмитрий Прокофьич, вы
еще не знаете: Марфа Петровна умерла!
— Ба! да
и ты… с намерениями! — пробормотал он, посмотрев на нее чуть
не с ненавистью
и насмешливо улыбнувшись. — Я бы должен был это сообразить… Что ж,
и похвально; тебе же лучше…
и дойдешь до такой черты, что
не перешагнешь ее — несчастна будешь,
а перешагнешь, — может,
еще несчастнее будешь…
А впрочем, все это вздор! — прибавил он раздражительно, досадуя на свое невольное увлечение. — Я хотел
только сказать, что у вас, маменька, я прощения прошу, — заключил он резко
и отрывисто.
—
А я об вас
еще от покойника тогда же слышала…
Только не знала тогда
еще вашей фамилии, да
и он сам
не знал…
А теперь пришла…
и как узнала вчера вашу фамилию… то
и спросила сегодня: тут господин Раскольников где живет?..
И не знала, что вы тоже от жильцов живете… Прощайте-с… Я Катерине Ивановне…
Так, были какие-то мысли или обрывки мыслей, какие-то представления, без порядка
и связи, — лица людей, виденных им
еще в детстве или встреченных где-нибудь один
только раз
и об которых он никогда бы
и не вспомнил; колокольня В—й церкви; биллиард в одном трактире
и какой-то офицер у биллиарда, запах сигар в какой-то подвальной табачной лавочке, распивочная, черная лестница, совсем темная, вся залитая помоями
и засыпанная яичными скорлупами,
а откуда-то доносится воскресный звон колоколов…
А сама-то весь-то день сегодня моет, чистит, чинит, корыто сама, с своею слабенькою-то силой, в комнату втащила, запыхалась, так
и упала на постель;
а то мы в ряды
еще с ней утром ходили, башмачки Полечке
и Лене купить, потому у них все развалились,
только у нас денег-то
и недостало по расчету, очень много недостало,
а она такие миленькие ботиночки выбрала, потому у ней вкус есть, вы
не знаете…
— Нет, вы, я вижу,
не верите-с, думаете все, что я вам шуточки невинные подвожу, — подхватил Порфирий, все более
и более веселея
и беспрерывно хихикая от удовольствия
и опять начиная кружить по комнате, — оно, конечно, вы правы-с; у меня
и фигура уж так самим богом устроена, что
только комические мысли в других возбуждает; буффон-с; [Буффон — шут (фр. bouffon).] но я вам вот что скажу
и опять повторю-с, что вы, батюшка, Родион Романович, уж извините меня, старика, человек
еще молодой-с, так сказать, первой молодости,
а потому выше всего ум человеческий цените, по примеру всей молодежи.
Может быть, Катерина Ивановна считала себя обязанною перед покойником почтить его память «как следует», чтобы знали все жильцы
и Амалия Ивановна в особенности, что он был «
не только их совсем
не хуже,
а, может быть,
еще и гораздо получше-с»
и что никто из них
не имеет права перед ним «свой нос задирать».
Амалия Ивановна покраснела как рак
и завизжала, что это, может быть, у Катерины Ивановны «совсем фатер
не буль;
а что у ней буль фатер аус Берлин,
и таки длинны сюртук носиль
и всё делаль: пуф, пуф, пуф!» Катерина Ивановна с презрением заметила, что ее происхождение всем известно
и что в этом самом похвальном листе обозначено печатными буквами, что отец ее полковник;
а что отец Амалии Ивановны (если
только у ней был какой-нибудь отец), наверно, какой-нибудь петербургский чухонец, молоко продавал;
а вернее всего, что
и совсем отца
не было, потому что
еще до сих пор неизвестно, как зовут Амалию Ивановну по батюшке: Ивановна или Людвиговна?
— Говорил? Забыл. Но тогда я
не мог говорить утвердительно, потому даже невесты
еще не видал; я
только намеревался. Ну,
а теперь у меня уж есть невеста,
и дело сделано,
и если бы
только не дела, неотлагательные, то я бы непременно вас взял
и сейчас к ним повез, — потому я вашего совета хочу спросить. Эх, черт! Всего десять минут остается. Видите, смотрите на часы;
а впрочем, я вам расскажу, потому это интересная вещица, моя женитьба-то, в своем то есть роде, — куда вы? Опять уходить?
Неточные совпадения
А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я
еще не проснулся: графы
и князья толкутся
и жужжат там, как шмели,
только и слышно: ж… ж… ж… Иной раз
и министр…
Из всех этих слов народ понимал
только: «известно»
и «наконец нашли».
И когда грамотеи выкрикивали эти слова, то народ снимал шапки, вздыхал
и крестился. Ясно, что в этом
не только не было бунта,
а скорее исполнение предначертаний начальства. Народ, доведенный до вздыхания, — какого
еще идеала можно требовать!
К удивлению, бригадир
не только не обиделся этими словами, но, напротив того,
еще ничего
не видя, подарил Аленке вяземский пряник
и банку помады. Увидев эти дары, Аленка как будто опешила; кричать —
не кричала,
а только потихоньку всхлипывала. Тогда бригадир приказал принести свой новый мундир, надел его
и во всей красе показался Аленке. В это же время выбежала в дверь старая бригадирова экономка
и начала Аленку усовещивать.
Однако ж покуда устав
еще утвержден
не был,
а следовательно,
и от стеснений уклониться было невозможно. Через месяц Бородавкин вновь созвал обывателей
и вновь закричал. Но едва успел он произнести два первых слога своего приветствия ("об оных, стыда ради, умалчиваю", — оговаривается летописец), как глуповцы опять рассыпались,
не успев даже встать на колени. Тогда
только Бородавкин решился пустить в ход настоящую цивилизацию.
― Ну, как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, всё равно. Вот он всегда на бильярде играет. Он
еще года три тому назад
не был в шлюпиках
и храбрился.
И сам других шлюпиками называл.
Только приезжает он раз,
а швейцар наш… ты знаешь, Василий? Ну, этот толстый. Он бонмотист большой. Вот
и спрашивает князь Чеченский у него: «ну что, Василий, кто да кто приехал?
А шлюпики есть?»
А он ему говорит: «вы третий». Да, брат, так-то!