Неточные совпадения
Платьев-то нет у ней никаких… то есть никаких-с, а тут точно в гости собралась, приоделась, и
не то
чтобы что-нибудь, а
так, из ничего всё сделать сумеют: причешутся, воротничок там какой-нибудь чистенький, нарукавнички, ан совсем другая особа выходит, и помолодела и похорошела.
Сонечка, голубка моя, только деньгами способствовала, а самой, говорит, мне теперь, до времени, у вас часто бывать неприлично,
так разве в сумерки,
чтобы никто
не видал.
Часто он спал на ней
так, как был,
не раздеваясь, без простыни, покрываясь своим старым, ветхим студенческим пальто и с одною маленькою подушкой в головах, под которую подкладывал все, что имел белья, чистого и заношенного,
чтобы было повыше изголовье.
Он напрягал все усилия,
чтобы все сообразить и ничего
не забыть; а сердце все билось, стукало
так, что ему дышать стало тяжело.
Не то
чтобы руки его
так дрожали, но он все ошибался: и видит, например, что ключ
не тот,
не подходит, а все сует.
Увидав его выбежавшего, она задрожала, как лист, мелкою дрожью, и по всему лицу ее побежали судороги; приподняла руку, раскрыла было рот, но все-таки
не вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него в угол, пристально, в упор, смотря на него, но все
не крича, точно ей воздуху недоставало,
чтобы крикнуть.
— Да как же вы
не понимаете? Значит, кто-нибудь из них дома. Если бы все ушли,
так снаружи бы ключом заперли, а
не на запор изнутри. А тут, — слышите, как запор брякает? А
чтобы затвориться на запор изнутри, надо быть дома, понимаете? Стало быть, дома сидят, да
не отпирают!
— Они самые и есть-с, Вахрушин, Афанасий Иванович, и по просьбе вашей мамаши, которая через них
таким же манером вам уже пересылала однажды, они и на сей раз
не отказали-с и Семена Семеновича на сих днях уведомили из своих мест,
чтобы вам тридцать пять рублев передать-с, во ожидании лучшего-с.
— Будем ценить-с. Ну
так вот, брат,
чтобы лишнего
не говорить, я хотел сначала здесь электрическую струю повсеместно пустить,
так чтобы все предрассудки в здешней местности разом искоренить; но Пашенька победила. Я, брат, никак и
не ожидал, чтоб она была
такая… авенантненькая [Авенантненькая — приятная, привлекательная (от фр. avenant).]… а? Как ты думаешь?
— В самом серьезном,
так сказать, в самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. — Я, видите ли, уже десять лет
не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы, идеи — все это и до нас прикоснулось в провинции; но
чтобы видеть яснее и видеть все, надобно быть в Петербурге. Ну-с, а моя мысль именно такова, что всего больше заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался…
«Ну
так что ж! И пожалуй!» — проговорил он решительно, двинулся с моста и направился в ту сторону, где была контора. Сердце его было пусто и глухо. Мыслить он
не хотел. Даже тоска прошла, ни следа давешней энергии, когда он из дому вышел, с тем «
чтобы все кончить!». Полная апатия заступила ее место.
Чтобы помогать, надо сначала право
такое иметь,
не то: «Crevez, chiens, si vous n’ êtes pas contents!» [Подыхайте, собаки, если вам плохо! (фр.)] — Он рассмеялся.
— Да вот Петр Петрович-то пишет,
чтобы тебя
не было у нас вечером и что он уйдет… коли ты придешь.
Так как же ты… будешь?
— То есть
не то
чтобы… видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал… и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса
не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «Как жаль!» Я и заключил… то есть все это вместе,
не одно ведь это; вчера Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли…
так я, брат, боюсь, чтоб ты
не преувеличил, видишь…
Он вошел с
таким видом, как будто изо всей силы сдерживался,
чтобы не прыснуть как-нибудь со смеху.
— Да как же это? Быть
не может,
чтобы так! — в недоумении бормотал Разумихин.
По-моему, если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия, вследствие каких-нибудь комбинаций, никоим образом
не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и
так далее человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже был бы обязан… устранить этих десять или сто человек,
чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству.
— Нет,
не видал, да и квартиры
такой, отпертой, что-то
не заметил… а вот в четвертом этаже (он уже вполне овладел ловушкой и торжествовал) —
так помню, что чиновник один переезжал из квартиры… напротив Алены Ивановны… помню… это я ясно помню… солдаты диван какой-то выносили и меня к стене прижали… а красильщиков — нет,
не помню,
чтобы красильщики были… да и квартиры отпертой нигде, кажется,
не было.
— А почему ж бы и нет? — улыбнувшись, сказал Свидригайлов, встал и взял шляпу, — я ведь
не то
чтобы так уж очень желал вас беспокоить и, идя сюда, даже
не очень рассчитывал, хотя, впрочем, физиономия ваша еще давеча утром меня поразила…
Ему еще в передней пришла было мысль:
не снимать пальто и уехать и тем строго и внушительно наказать обеих дам,
так чтобы разом дать все почувствовать.
— Била! Да что вы это! Господи, била! А хоть бы и била,
так что ж! Ну
так что ж? Вы ничего, ничего
не знаете… Это
такая несчастная, ах, какая несчастная! И больная… Она справедливости ищет… Она чистая. Она
так верит, что во всем справедливость должна быть, и требует… И хоть мучайте ее, а она несправедливого
не сделает. Она сама
не замечает, как это все нельзя,
чтобы справедливо было в людях, и раздражается… Как ребенок, как ребенок! Она справедливая, справедливая!
Коммуна и устраивается для того,
чтобы таких ролей
не было.
— Ну,
так я вас особенно попрошу остаться здесь, с нами, и
не оставлять меня наедине с этой… девицей. Дело пустяшное, а выведут бог знает что. Я
не хочу,
чтобы Раскольников там передал… Понимаете, про что я говорю?
А потому и подписка, по моему личному взгляду, должна произойти
так,
чтобы несчастная вдова,
так сказать, и
не знала о деньгах, а знали бы, например, только вы.
Весьма вероятно и то, что Катерине Ивановне захотелось, именно при этом случае, именно в ту минуту, когда она, казалось бы, всеми на свете оставлена, показать всем этим «ничтожным и скверным жильцам», что она
не только «умеет жить и умеет принять», но что совсем даже
не для
такой доли и была воспитана, а воспитана была в «благородном, можно даже сказать в аристократическом полковничьем доме», и уж вовсе
не для того готовилась,
чтобы самой мести пол и мыть по ночам детские тряпки.
Катерина Ивановна нарочно положила теперь пригласить эту даму и ее дочь, которых «ноги она будто бы
не стоила», тем более что до сих пор, при случайных встречах, та высокомерно отвертывалась, —
так вот,
чтобы знала же она, что здесь «благороднее мыслят и чувствуют и приглашают,
не помня зла», и
чтобы видели они, что Катерина Ивановна и
не в
такой доле привыкла жить.
Вы меня благодарили и даже прослезились (я рассказываю все
так, как было,
чтобы, во-первых, напомнить вам, а во-вторых, показать вам, что из памяти моей
не изгладилась ни малейшая черта).
— Я-то в уме-с, а вот вы
так… мошенник! Ах, как это низко! Я все слушал, я нарочно все ждал,
чтобы все понять, потому что, признаюсь, даже до сих пор оно
не совсем логично… Но для чего вы все это сделали —
не понимаю.
—
Так,
так, это
так! — в восторге подтверждал Лебезятников. — Это должно быть
так, потому что он именно спрашивал меня, как только вошла к нам в комнату Софья Семеновна, «тут ли вы?
Не видал ли я вас в числе гостей Катерины Ивановны?» Он отозвал меня для этого к окну и там потихоньку спросил. Стало быть, ему непременно надо было,
чтобы тут были вы! Это
так, это все
так!
— Штука в том: я задал себе один раз
такой вопрос: что, если бы, например, на моем месте случился Наполеон и
не было бы у него,
чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо всех этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну,
так решился ли бы он на это, если бы другого выхода
не было?
Они перекидывались всегда короткими словами и ни разу
не заговорили о капитальном пункте, как будто между ними
так само собою и условилось,
чтобы молчать об этом до времени.
Случалось ему уходить за город, выходить на большую дорогу, даже раз он вышел в какую-то рощу; но чем уединеннее было место, тем сильнее он сознавал как будто чье-то близкое и тревожное присутствие,
не то
чтобы страшное, а как-то уж очень досаждающее,
так что поскорее возвращался в город, смешивался с толпой, входил в трактиры, в распивочные, шел на Толкучий, на Сенную.
Имел я тоже случай тогда до подробности разузнать о сцене в конторе квартала, тоже случайно-с, и
не то
чтобы так мимоходом, а от рассказчика особенного, капитального, который, и сам того
не ведая, удивительно эту сцену осилил.
Это мы устроили с тем,
чтобы вас взволновать, потому мы нарочно и пустили слух, чтоб он вам проговаривался, а господин Разумихин
такой человек, что негодования
не выдержит.
Перво-наперво это еще дитя несовершеннолетнее, и
не то
чтобы трус, а
так, вроде как бы художника какого-нибудь.
Это
не то
чтобы за кого-нибудь, а
так просто «пострадать надо»; страдание, значит, принять, а от властей —
так тем паче.
Видите, в каком трактиришке все время просиживаю, и это мне всласть, то есть
не то
чтобы всласть, а
так, надо же где-нибудь сесть.
Сама она только того и жаждет и требует,
чтобы за кого-нибудь какую-нибудь муку поскорее принять, а
не дай ей этой муки,
так она, пожалуй, и в окно выскочит.
— Пойдемте поскорее, — прошептал ей Свидригайлов. — Я
не желаю,
чтобы Родион Романыч знал о нашем свидании. Предупреждаю вас, что я с ним сидел тут недалеко, в трактире, где он отыскал меня сам, и насилу от него отвязался. Он знает почему-то о моем к вам письме и что-то подозревает. Уж, конечно,
не вы ему открыли? А если
не вы,
так кто же?
Она сегодня похоронила свою родственницу:
не такой день,
чтобы по гостям ходить.
Лицо Свидригайлова искривилось в снисходительную улыбку; но ему было уже
не до улыбки. Сердце его стукало, и дыхание спиралось в груди. Он нарочно говорил громче,
чтобы скрыть свое возраставшее волнение; но Дуня
не успела заметить этого особенного волнения; уж слишком раздражило ее замечание о том, что она боится его, как ребенок, и что он
так для нее страшен.
— Нельзя же было кричать на все комнаты о том, что мы здесь говорили. Я вовсе
не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело. Ну куда вы
такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства, и он предаст себя сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите. Подождите: я видел его и говорил с ним сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для того и звал вас,
чтобы поговорить об этом наедине и хорошенько обдумать. Да сядьте же!
Это вы возьмите себе, собственно себе, и пусть это
так между нами и будет,
чтобы никто и
не знал, что бы там вы ни услышали.
Может быть, он даже и нарочно
так ходит,
чтобы показать, что он никого
не боится.
Но он все-таки шел. Он вдруг почувствовал окончательно, что нечего себе задавать вопросы. Выйдя на улицу, он вспомнил, что
не простился с Соней, что она осталась среди комнаты, в своем зеленом платке,
не смея шевельнуться от его окрика, и приостановился на миг. В то же мгновение вдруг одна мысль ярко озарила его, — точно ждала,
чтобы поразить его окончательно.
К пище почти равнодушен, но что эта пища, кроме воскресных и праздничных дней,
так дурна, что, наконец, он с охотой принял от нее, Сони, несколько денег,
чтобы завести у себя ежедневный чай; насчет всего же остального просил ее
не беспокоиться, уверяя, что все эти заботы о нем только досаждают ему.
Он знал и понимал общие причины
такого разъединения; но никогда
не допускал он прежде,
чтобы эти причины были на самом деле
так глубоки и сильны.