Неточные совпадения
На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу,
не имеющему возможности нанять дачу, — все
это разом неприятно потрясло и
без того уже расстроенные нервы юноши.
«Я, конечно, говорит, Семен Захарыч, помня ваши заслуги, и хотя вы и придерживались
этой легкомысленной слабости, но как уж вы теперь обещаетесь, и что сверх того
без вас у нас худо пошло (слышите, слышите!), то и надеюсь, говорит, теперь на ваше благородное слово», то есть все
это, я вам скажу, взяла да и выдумала, и
не то чтоб из легкомыслия, для одной похвальбы-с!
Он всегда любил смотреть на
этих огромных ломовых коней, долгогривых, с толстыми ногами, идущих спокойно, мерным шагом и везущих за собою какую-нибудь целую гору, нисколько
не надсаждаясь, как будто им с возами даже легче, чем
без возов.
— Эх, брат, да ведь природу поправляют и направляют, а
без этого пришлось бы потонуть в предрассудках.
Без этого ни одного бы великого человека
не было. Говорят: «долг, совесть», — я ничего
не хочу говорить против долга и совести, — но ведь как мы их понимаем? Стой, я тебе еще задам один вопрос. Слушай!
Он нарочно пошевелился и что-то погромче пробормотал, чтоб и виду
не подать, что прячется; потом позвонил в третий раз, но тихо, солидно и
без всякого нетерпения. Вспоминая об
этом после, ярко, ясно,
эта минута отчеканилась в нем навеки; он понять
не мог, откуда он взял столько хитрости, тем более что ум его как бы померкал мгновениями, а тела своего он почти и
не чувствовал на себе… Мгновение спустя послышалось, что снимают запор.
Нынче летний сезон, я и покупку летнюю сделал, потому к осени сезон и
без того более теплой материи потребует, так придется ж бросать… тем более что все
это тогда уж успеет само разрушиться, если
не от усилившейся роскоши, так от внутренних неустройств.
Сообразив, должно быть, по некоторым, весьма, впрочем, резким, данным, что преувеличенно-строгою осанкой здесь, в
этой «морской каюте», ровно ничего
не возьмешь, вошедший господин несколько смягчился и вежливо, хотя и
не без строгости, произнес, обращаясь к Зосимову и отчеканивая каждый слог своего вопроса...
—
Это я знаю, что вы были, — отвечал он, — слышал-с. Носок отыскивали… А знаете, Разумихин от вас
без ума, говорит, что вы с ним к Лавизе Ивановне ходили, вот про которую вы старались тогда, поручику-то Пороху мигали, а он все
не понимал, помните? Уж как бы, кажется,
не понять — дело ясное… а?
Раскольников протеснился, по возможности, и увидал, наконец, предмет всей
этой суеты и любопытства. На земле лежал только что раздавленный лошадьми человек,
без чувств, по-видимому, очень худо одетый, но в «благородном» платье, весь в крови. С лица, с головы текла кровь; лицо было все избито, ободрано, исковеркано. Видно было, что раздавили
не на шутку.
— Да и Авдотье Романовне невозможно в нумерах
без вас одной! Подумайте, где вы стоите! Ведь
этот подлец, Петр Петрович,
не мог разве лучше вам квартиру… А впрочем, знаете, я немного пьян и потому… обругал;
не обращайте…
Будь Авдотья Романовна одета как королева, то, кажется, он бы ее совсем
не боялся; теперь же, может именно потому, что она так бедно одета и что он заметил всю
эту скаредную обстановку, в сердце его вселился страх, и он стал бояться за каждое слово свое, за каждый жест, что было, конечно, стеснительно для человека и
без того себе
не доверявшего.
—
Не совсем здоров! — подхватил Разумихин. — Эвона сморозил! До вчерашнего дня чуть
не без памяти бредил… Ну, веришь, Порфирий, сам едва на ногах, а чуть только мы, я да Зосимов, вчера отвернулись — оделся и удрал потихоньку и куролесил где-то чуть
не до полночи, и
это в совершеннейшем, я тебе скажу, бреду, можешь ты
это представить! Замечательнейший случай!
— Э, вздор!
Не верьте! А впрочем, ведь вы и
без того
не верите! — слишком уж со зла сорвалось у Раскольникова. Но Порфирий Петрович как будто
не расслышал
этих странных слов.
Вдруг он переступил осторожно через порог, бережно притворил за собой дверь, подошел к столу, подождал с минуту, — все
это время
не спуская с него глаз, — и тихо,
без шуму, сел на стул подле дивана; шляпу поставил сбоку, на полу, а обеими руками оперся на трость, опустив на руки подбородок.
— А насчет
этих клубов, Дюссотов, [Дюссо (Dussot) — владелец известного в Петербурге ресторана.] пуантов
этих ваших или, пожалуй, вот еще прогрессу — ну,
это пусть будет
без нас, — продолжал он,
не заметив опять вопроса. — Да и охота шулером-то быть?
— Это-то я и
без вас понимаю, что нездоров, хотя, право,
не знаю чем; по-моему, я, наверно, здоровее вас впятеро. Я вас
не про то спросил, — верите вы или нет, что привидения являются? Я вас спросил: верите ли вы, что есть привидения?
— Упокой, господи, ее душу! — воскликнула Пульхерия Александровна, — вечно, вечно за нее бога буду молить! Ну что бы с нами было теперь, Дуня,
без этих трех тысяч! Господи, точно с неба упали! Ах, Родя, ведь у нас утром всего три целковых за душой оставалось, и мы с Дунечкой только и рассчитывали, как бы часы где-нибудь поскорей заложить, чтобы
не брать только у
этого, пока сам
не догадается.
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала
это. Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает, кто убил Лизавету? Что значили
эти слова? Страшно
это!» Но в то же время мысль
не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него в намерениях? Что
это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно
это сказал), что
без нее уже жить
не может… О господи!»
— Да-да-да!
Не беспокойтесь! Время терпит, время терпит-с, — бормотал Порфирий Петрович, похаживая взад и вперед около стола, но как-то
без всякой цели, как бы кидаясь то к окну, то к бюро, то опять к столу, то избегая подозрительного взгляда Раскольникова, то вдруг сам останавливаясь на месте и глядя на него прямо в упор. Чрезвычайно странною казалась при
этом его маленькая, толстенькая и круглая фигурка, как будто мячик, катавшийся в разные стороны и тотчас отскакивавший от всех стен и углов.
Эта гордость, хотя и заслуженная,
не понравилась почему-то Катерине Ивановне: «в самом деле, точно
без Амалии Ивановны и стола бы
не сумели накрыть!»
Не понравился ей тоже и чепец с новыми лентами: «уж
не гордится ли, чего доброго,
эта глупая немка тем, что она хозяйка и из милости согласилась помочь бедным жильцам?
«Для кого же после
этого делались все приготовления?» Даже детей, чтобы выгадать место, посадили
не за стол, и
без того занявший всю комнату, а накрыли им в заднем углу на сундуке, причем обоих маленьких усадили на скамейку, а Полечка, как большая, должна была за ними присматривать, кормить их и утирать им, «как благородным детям», носики.
— Долой с квартир! Сейчас! Марш! — и с
этими словами начала хватать все, что ни попадалось ей под руку из вещей Катерины Ивановны, и скидывать на пол. Почти и
без того убитая, чуть
не в обмороке, задыхавшаяся, бледная, Катерина Ивановна вскочила с постели (на которую упала было в изнеможении) и бросилась на Амалию Ивановну. Но борьба была слишком неравна; та отпихнула ее, как перышко.
Или что если задаю вопрос: вошь ли человек? — то, стало быть, уж
не вошь человек для меня, а вошь для того, кому
этого и в голову
не заходит и кто прямо
без вопросов идет…
Он, конечно,
не мог, да и
не хотел заботиться о своем болезненном состоянии. Но вся
эта беспрерывная тревога и весь
этот ужас душевный
не могли пройти
без последствий. И если он
не лежал еще в настоящей горячке, то, может быть, именно потому, что
эта внутренняя беспрерывная тревога еще поддерживала его на ногах и в сознании, но как-то искусственно, до времени.
Он бродил
без цели. Солнце заходило. Какая-то особенная тоска начала сказываться ему в последнее время. В ней
не было чего-нибудь особенно едкого, жгучего; но от нее веяло чем-то постоянным, вечным, предчувствовались безысходные годы
этой холодной мертвящей тоски, предчувствовалась какая-то вечность на «аршине пространства». В вечерний час
это ощущение обыкновенно еще сильней начинало его мучить.
— Э, полноте, что мне теперь приемы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели, а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я
не с тем к вам пришел, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет — в
эту минуту мне все равно. Про себя-то я и
без вас убежден.
— Ну вот! — с отвращением отпарировал Свидригайлов, — сделайте одолжение,
не говорите об
этом, — прибавил он поспешно и даже
без всякого фанфаронства, которое выказывалось во всех прежних его словах. Даже лицо его как будто изменилось. — Сознаюсь в непростительной слабости, но что делать: боюсь смерти и
не люблю, когда говорят о ней. Знаете ли, что я мистик отчасти?
После долгих слез состоялся между нами такого рода изустный контракт: первое, я никогда
не оставлю Марфу Петровну и всегда пребуду ее мужем; второе,
без ее позволения
не отлучусь никуда; третье, постоянной любовницы
не заведу никогда; четвертое, за
это Марфа Петровна позволяет мне приглянуть иногда на сенных девушек, но
не иначе как с ее секретного ведома; пятое, боже сохрани меня полюбить женщину из нашего сословия; шестое, если на случай, чего боже сохрани, меня посетит какая-нибудь страсть, большая и серьезная, то я должен открыться Марфе Петровне.
Полагаю, что у них и разговору иного
не было, как обо мне, и, уж
без сомнения, Авдотье Романовне стали известны все
эти мрачные, таинственные сказки, которые мне приписывают…
— А, вы про
это! — засмеялся Свидригайлов, — да, я бы удивился, если бы, после всего, вы пропустили
это без замечания. Ха! ха! Я хоть нечто и понял из того, что вы тогда… там… накуролесили и Софье Семеновне сами рассказывали, но, однако, что ж
это такое? Я, может, совсем отсталый человек и ничего уж понимать
не могу. Объясните, ради бога, голубчик! Просветите новейшими началами.
Один из них
без сюртука, с чрезвычайно курчавою головой и с красным, воспаленным лицом, стоял в ораторской позе, раздвинув ноги, чтоб удержать равновесие, и, ударяя себя рукой в грудь, патетически укорял другого в том, что тот нищий и что даже чина на себе
не имеет, что он вытащил его из грязи и что когда хочет, тогда и может выгнать его, и что все
это видит один только перст всевышнего.
Он глубоко задумался о том: «каким же
это процессом может так произойти, что он, наконец, пред всеми ими уже
без рассуждений смирится, убеждением смирится! А что ж, почему ж и нет? Конечно, так и должно быть. Разве двадцать лет беспрерывного гнета
не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем же жить после
этого, зачем я иду теперь, когда сам знаю, что все
это будет именно так, как по книге, а
не иначе!»
Наконец, некоторые (особенно из психологов) допустили даже возможность того, что и действительно он
не заглядывал в кошелек, а потому и
не знал, что в нем было, и,
не зная, так и снес под камень, но тут же из
этого и заключали, что самое преступление
не могло иначе и случиться, как при некотором временном умопомешательстве, так сказать, при болезненной мономании убийства и грабежа,
без дальнейших целей и расчетов на выгоду.