Неточные совпадения
Квартирная же хозяйка его, у
которой он нанимал эту каморку с обедом и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в отдельной квартире, и каждый
раз, при выходе на улицу, ему непременно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лестницу.
И каждый
раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение,
которого стыдился и от
которого морщился.
Ему уже много
раз случалось проходить, например, домой и совершенно не помнить дороги, по
которой он шел, и он уже привык так ходить.
А вот теперь смотрите сюда: этот франт, с
которым я сейчас драться хотел, мне незнаком, первый
раз вижу; но он ее тоже отметил дорогой сейчас, пьяную-то, себя-то не помнящую, и ему ужасно теперь хочется подойти и перехватить ее, — так как она в таком состоянии, — завезти куда-нибудь…
Среди кладбища каменная церковь, с зеленым куполом, в
которую он
раза два в год ходил с отцом и с матерью к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно и
которую он никогда не видал.
Подле бабушкиной могилы, на
которой была плита, была и маленькая могилка его меньшого брата, умершего шести месяцев и
которого он тоже совсем не знал и не мог помнить: но ему сказали, что у него был маленький брат, и он каждый
раз, как посещал кладбище, религиозно и почтительно крестился над могилкой, кланялся ей и целовал ее.
Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из тех,
которые — он часто это видел — надрываются иной
раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной
раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка.
…Он бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слезы текут. Один из секущих задевает его по лицу; он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой,
который качает головой и осуждает все это. Одна баба берет его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке. Та уже при последних усилиях, но еще
раз начинает лягаться.
Конечно, десятки
раз случалось ему возвращаться домой, не помня улиц, по
которым он шел.
Но зачем же, спрашивал он всегда, зачем же такая важная, такая решительная для него и в то же время такая в высшей степени случайная встреча на Сенной (по
которой даже и идти ему незачем) подошла как
раз теперь к такому часу, к такой минуте в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам, при
которых только и могла она, эта встреча, произвести самое решительное и самое окончательное действие на всю судьбу его?
Он положил топор на пол, подле мертвой, и тотчас же полез ей в карман, стараясь не замараться текущею кровию, — в тот самый правый карман, из
которого она в прошлый
раз вынимала ключи.
Вдруг он припомнил и сообразил, что этот большой ключ, с зубчатою бородкой,
который тут же болтается с другими маленькими, непременно должен быть вовсе не от комода (как и в прошлый
раз ему на ум пришло), а от какой-нибудь укладки, и что в этой-то укладке, может быть, все и припрятано.
— Они самые и есть-с, Вахрушин, Афанасий Иванович, и по просьбе вашей мамаши,
которая через них таким же манером вам уже пересылала однажды, они и на сей
раз не отказали-с и Семена Семеновича на сих днях уведомили из своих мест, чтобы вам тридцать пять рублев передать-с, во ожидании лучшего-с.
— Как попали! Как попали? — вскричал Разумихин, — и неужели ты, доктор, ты,
который прежде всего человека изучать обязан и имеешь случай, скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, — неужели ты не видишь, по всем этим данным, что это за натура этот Николай? Неужели не видишь, с первого же
разу, что все, что он показал при допросах, святейшая правда есть? Точнехонько так и попали в руки, как он показал. Наступил на коробку и поднял!
Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин на этот
раз встал, чтобы пропустить его. Не глядя ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову,
который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в дверь. И даже в изгибе спины его как бы выражалось при этом случае, что он уносит с собой ужасное оскорбление.
В этот
раз Поленька раздевала маленького брата,
которому весь день нездоровилось, чтоб уложить его спать.
Князь знал меня еще в девицах и очень хорошо помнит Семена Захаровича,
которому много
раз благодетельствовал.
Я деньги отдал вчера вдове, чахоточной и убитой, и не «под предлогом похорон», а прямо на похороны, и не в руки дочери — девицы, как он пишет, «отъявленного поведения» (и
которую я вчера в первый
раз в жизни видел), а именно вдове.
Дойдя до поворота, он перешел на противоположную сторону улицы, обернулся и увидел, что Соня уже идет вслед за ним, по той же дороге, и ничего не замечая. Дойдя до поворота, как
раз и она повернула в эту же улицу. Он пошел вслед, не спуская с нее глаз с противоположного тротуара; пройдя шагов пятьдесят, перешел опять на ту сторону, по
которой шла Соня, догнал ее и пошел за ней, оставаясь в пяти шагах расстояния.
— Фу черт! — заревел он, махнув рукой, и как
раз ударил ее об маленький круглый столик, на
котором стоял допитый стакан чаю. Все полетело и зазвенело.
Порфирий Петрович, как только услышал, что гость имеет до него «дельце», тотчас же попросил его сесть на диван, сам уселся на другом конце и уставился в гостя, в немедленном ожидании изложения дела, с тем усиленным и уж слишком серьезным вниманием,
которое даже тяготит и смущает с первого
раза, особенно по незнакомству, и особенно если то, что вы излагаете, по собственному вашему мнению, далеко не в пропорции с таким необыкновенно важным, оказываемым вам вниманием.
Так, были какие-то мысли или обрывки мыслей, какие-то представления, без порядка и связи, — лица людей, виденных им еще в детстве или встреченных где-нибудь один только
раз и об
которых он никогда бы и не вспомнил; колокольня В—й церкви; биллиард в одном трактире и какой-то офицер у биллиарда, запах сигар в какой-то подвальной табачной лавочке, распивочная, черная лестница, совсем темная, вся залитая помоями и засыпанная яичными скорлупами, а откуда-то доносится воскресный звон колоколов…
— Есть некоторые оскорбления, Авдотья Романовна,
которые, при всей доброй воле, забыть нельзя-с. Во всем есть черта, за
которую перейти опасно; ибо,
раз переступив, воротиться назад невозможно.
Выговаривая об этом сейчас Дуне, он выговаривал свою тайную, возлелеянную им мысль, на
которую он уже не
раз любовался, и понять не мог, как другие могли не любоваться на его подвиг.
Ну, так вот-с, продолжаю-с: остроумие, по-моему, великолепная вещь-с; это, так сказать, краса природы и утешение жизни, и уж какие, кажется, фокусы может оно задавать, так что где уж, кажется, иной
раз угадать какому-нибудь бедненькому следователю,
который притом и сам своей фантазией увлечен, как и всегда бывает, потому тоже ведь человек-c!
Жаль тоже, при всей своей энергии и решимости протестовать, —
которую она уже
раз доказала, — у ней все еще как будто мало самостоятельности, так сказать независимости, мало отрицания, чтобы совершенно оторваться от иных предрассудков и… глупостей.
В свойстве характера Катерины Ивановны было поскорее нарядить первого встречного и поперечного в самые лучшие и яркие краски, захвалить его так, что иному становилось даже совестно, придумать в его хвалу разные обстоятельства,
которые совсем и не существовали, совершенно искренно и чистосердечно поверить самой в их действительность и потом вдруг,
разом, разочароваться, оборвать, оплевать и выгнать в толчки человека,
которому она, только еще несколько часов назад, буквально поклонялась.
У папеньки Катерины Ивановны,
который был полковник и чуть-чуть не губернатор, стол накрывался иной
раз на сорок персон, так что какую-нибудь Амалию Ивановну, или, лучше сказать, Людвиговну, туда и на кухню бы не пустили…» Впрочем, Катерина Ивановна положила до времени не высказывать своих чувств, хотя и решила в своем сердце, что Амалию Ивановну непременно надо будет сегодня же осадить и напомнить ей ее настоящее место, а то она бог знает что об себе замечтает, покамест же обошлась с ней только холодно.
Не явилась тоже и одна тонная дама с своею «перезрелою девой», дочерью,
которые хотя и проживали всего только недели с две в нумерах у Амалии Ивановны, но несколько уже
раз жаловались на шум и крик, подымавшийся из комнаты Мармеладовых, особенно когда покойник возвращался пьяный домой, о чем, конечно, стало уже известно Катерине Ивановне, через Амалию же Ивановну, когда та, бранясь с Катериной Ивановной и грозясь прогнать всю семью, кричала во все горло, что они беспокоят «благородных жильцов,
которых ноги не стоят».
И заметили ль вы, Родион Романович,
раз навсегда, что все эти петербургские иностранцы, то есть, главное, немцы,
которые к нам откудова-то приезжают, все глупее нас!
— Штука в том: я задал себе один
раз такой вопрос: что, если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо всех этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша,
которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было?
У меня тогда одна мысль выдумалась, в первый
раз в жизни,
которую никто и никогда еще до меня не выдумывал!
Сковороды, про
которую говорил Лебезятников, не было; по крайней мере Раскольников не видал; но вместо стука в сковороду Катерина Ивановна начинала хлопать в такт своими сухими ладонями, когда заставляла Полечку петь, а Леню и Колю плясать; причем даже и сама пускалась подпевать, но каждый
раз обрывалась на второй ноте от мучительного кашля, отчего снова приходила в отчаяние, проклинала свой кашель и даже плакала.
В комнату вошли
разом, кроме Сони, Раскольников и Лебезятников, чиновник и городовой, разогнавший предварительно толпу, из
которой некоторые провожали до самых дверей.
Катя выпила стакан
разом, как пьют вино женщины, то есть не отрываясь, в двадцать глотков, взяла билетик, поцеловала у Свидригайлова руку,
которую тот весьма серьезно допустил поцеловать, и вышла из комнаты, а за нею потащился и мальчишка с органом.
— Бросила! — с удивлением проговорил Свидригайлов и глубоко перевел дух. Что-то как бы
разом отошло у него от сердца, и, может быть, не одна тягость смертного страха; да вряд ли он и ощущал его в эту минуту. Это было избавление от другого, более скорбного и мрачного чувства,
которого бы он и сам не мог во всей силе определить.
Он перекрестился несколько
раз. Соня схватила свой платок и накинула его на голову. Это был зеленый драдедамовый платок, вероятно тот самый, про
который упоминал тогда Мармеладов, «фамильный». У Раскольникова мелькнула об этом мысль, но он не спросил. Действительно, он уже сам стал чувствовать, что ужасно рассеян и как-то безобразно встревожен. Он испугался этого. Его вдруг поразило и то, что Соня хочет уйти вместе с ним.
Соня беспрерывно сообщала, что он постоянно угрюм, несловоохотлив и даже почти нисколько не интересуется известиями,
которые она ему сообщает каждый
раз из получаемых ею писем; что он спрашивает иногда о матери; и когда она, видя, что он уже предугадывает истину, сообщила ему, наконец, об ее смерти, то, к удивлению ее, даже и известие о смерти матери на него как бы не очень сильно подействовало, по крайней мере, так показалось ей с наружного вида.
Под подушкой его лежало Евангелие. Он взял его машинально. Эта книга принадлежала ей, была та самая, из
которой она читала ему о воскресении Лазаря. В начале каторги он думал, что она замучит его религией, будет заговаривать о Евангелии и навязывать ему книги. Но, к величайшему его удивлению, она ни
разу не заговаривала об этом, ни
разу даже не предложила ему Евангелия. Он сам попросил его у ней незадолго до своей болезни, и она молча принесла ему книгу. До сих пор он ее и не раскрывал.