Неточные совпадения
«Гм… к Разумихину, — проговорил он вдруг совершенно спокойно, как
бы в смысле окончательного решения, — к Разумихину я пойду, это конечно… но —
не теперь… Я к нему… на другой день после того пойду,
когда уже то будет кончено и
когда все по-новому пойдет…»
— Да что же это я! — продолжал он, восклоняясь опять и как
бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же, что я этого
не вынесу, так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера,
когда я пошел делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что
не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
Впоследствии,
когда он припоминал это время и все, что случилось с ним в эти дни, минуту за минутой, пункт за пунктом, черту за чертой, его до суеверия поражало всегда одно обстоятельство, хотя, в сущности, и
не очень необычайное, но которое постоянно казалось ему потом как
бы каким-то предопределением судьбы его.
Раскольников стоял и сжимал топор. Он был точно в бреду. Он готовился даже драться с ними,
когда они войдут.
Когда они стучались и сговаривались, ему несколько раз вдруг приходила мысль кончить все разом и крикнуть им из-за дверей. Порой хотелось ему начать ругаться с ними, дразнить их, покамест
не отперли. «Поскорей
бы уж!» — мелькнуло в его голове.
— То-то и есть, что никто
не видал, — отвечал Разумихин с досадой, — то-то и скверно; даже Кох с Пестряковым их
не заметили,
когда наверх проходили, хотя их свидетельство и
не очень много
бы теперь значило. «Видели, говорят, что квартира отпертая, что в ней, должно быть, работали, но, проходя, внимания
не обратили и
не помним точно, были ли там в ту минуту работники, или нет».
Но Лужин уже выходил сам,
не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин на этот раз встал, чтобы пропустить его.
Не глядя ни на кого и даже
не кивнув головой Зосимову, который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из осторожности рядом с плечом свою шляпу,
когда, принагнувшись, проходил в дверь. И даже в изгибе спины его как
бы выражалось при этом случае, что он уносит с собой ужасное оскорбление.
Когда я… кхе!
когда я… кхе-кхе-кхе… о, треклятая жизнь! — вскрикнула она, отхаркивая мокроту и схватившись за грудь, —
когда я… ах,
когда на последнем бале… у предводителя… меня увидала княгиня Безземельная, — которая меня потом благословляла,
когда я выходила за твоего папашу, Поля, — то тотчас спросила: «
Не та ли это милая девица, которая с шалью танцевала при выпуске?..» (Прореху-то зашить надо; вот взяла
бы иглу да сейчас
бы и заштопала, как я тебя учила, а то завтра… кхе!.. завтра… кхе-кхе-кхе!.. пуще разо-рвет! — крикнула она надрываясь…)…
Разумихин, разумеется, был смешон с своею внезапною, спьяну загоревшеюся страстью к Авдотье Романовне; но, посмотрев на Авдотью Романовну, особенно теперь,
когда она ходила, скрестив руки, по комнате, грустная и задумчивая, может быть, многие извинили
бы его,
не говоря уже об эксцентрическом его состоянии.
— Он был
не в себе вчера, — задумчиво проговорил Разумихин. — Если
бы вы знали, что он там натворил вчера в трактире, хоть и умно… гм! О каком-то покойнике и о какой-то девице он действительно мне что-то говорил вчера,
когда мы шли домой, но я
не понял ни слова… А впрочем, и я сам вчера…
Теперь,
когда уже с вами можно разговаривать, мне хотелось
бы вам внушить, что необходимо устранить первоначальные, так сказать, коренные причины, влиявшие на зарождение вашего болезненного состояния, тогда и вылечитесь,
не то будет даже и хуже.
— То-то и дело, что я, в настоящую минуту, — как можно больше постарался законфузиться Раскольников, —
не совсем при деньгах… и даже такой мелочи
не могу… я, вот видите ли, желал
бы теперь только заявить, что эти вещи мои, но что
когда будут деньги…
— Ведь вот-с… право,
не знаю, как
бы удачнее выразиться… идейка-то уж слишком игривенькая… психологическая-с… Ведь вот-с,
когда вы вашу статейку-то сочиняли, — ведь уж быть того
не может, хе, хе! чтобы вы сами себя
не считали, — ну хоть на капельку, — тоже человеком «необыкновенным» и говорящим новое слово, — в вашем то есть смысле-с… Ведь так-с?
— Да ведь я ничьим мнением особенно
не интересуюсь, — сухо и как
бы даже с оттенком высокомерия ответил Свидригайлов, — а потому отчего же и
не побывать пошляком,
когда это платье в нашем климате так удобно носить и… и особенно, если к тому и натуральную склонность имеешь, — прибавил он, опять засмеявшись.
«Мария же, пришедши туда, где был Иисус, и увидев его, пала к ногам его; и сказала ему: господи! если
бы ты был здесь,
не умер
бы брат мой. Иисус,
когда увидел ее плачущую и пришедших с нею иудеев плачущих, сам восскорбел духом и возмутился. И сказал: где вы положили его? Говорят ему: господи! поди и посмотри. Иисус прослезился. Тогда иудеи говорили: смотри, как он любил его. А некоторые из них сказали:
не мог ли сей, отверзший очи слепому, сделать, чтоб и этот
не умер?»
Тот засмеялся было сам, несколько принудив себя; но
когда Порфирий, увидя, что и он тоже смеется, закатился уже таким смехом, что почти побагровел, то отвращение Раскольникова вдруг перешло всю осторожность: он перестал смеяться, нахмурился и долго и ненавистно смотрел на Порфирия,
не спуская с него глаз, во все время его длинного и как
бы с намерением непрекращавшегося смеха.
Злоба его удвоилась,
когда он вдруг сообразил, что
не следовало
бы сообщать вчера о вчерашних результатах Андрею Семеновичу.
Вот у нас обвиняли было Теребьеву (вот что теперь в коммуне), что
когда она вышла из семьи и… отдалась, то написала матери и отцу, что
не хочет жить среди предрассудков и вступает в гражданский брак, и что будто
бы это было слишком грубо, с отцами-то, что можно было
бы их пощадить, написать мягче.
Весьма вероятно и то, что Катерине Ивановне захотелось, именно при этом случае, именно в ту минуту,
когда она, казалось
бы, всеми на свете оставлена, показать всем этим «ничтожным и скверным жильцам», что она
не только «умеет жить и умеет принять», но что совсем даже
не для такой доли и была воспитана, а воспитана была в «благородном, можно даже сказать в аристократическом полковничьем доме», и уж вовсе
не для того готовилась, чтобы самой мести пол и мыть по ночам детские тряпки.
Ну, так я тебе говорю, что на этом «вопросе» я промучился ужасно долго, так что ужасно стыдно мне стало,
когда я, наконец, догадался (вдруг как-то), что
не только его
не покоробило
бы, но даже и в голову
бы ему
не пришло, что это
не монументально… и даже
не понял
бы он совсем: чего тут коробиться?
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. —
Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что
не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я
не вошь был, то пришел ли
бы я к тебе? Слушай:
когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!
Тут вспомнил кстати и о — кове мосте, и о Малой Неве, и ему опять как
бы стало холодно, как давеча,
когда он стоял над водой. «Никогда в жизнь мою
не любил я воды, даже в пейзажах, — подумал он вновь и вдруг опять усмехнулся на одну странную мысль: ведь вот, кажется, теперь
бы должно быть все равно насчет этой эстетики и комфорта, а тут-то именно и разборчив стал, точно зверь, который непременно место себе выбирает… в подобном же случае.
А ведь, пожалуй, и перемолола
бы меня как-нибудь…» Он опять замолчал и стиснул зубы: опять образ Дунечки появился пред ним точь-в-точь как была она,
когда, выстрелив в первый раз, ужасно испугалась, опустила револьвер и, помертвев, смотрела на него, так что он два раза успел
бы схватить ее, а она и руки
бы не подняла в защиту, если б он сам ей
не напомнил.
Соня беспрерывно сообщала, что он постоянно угрюм, несловоохотлив и даже почти нисколько
не интересуется известиями, которые она ему сообщает каждый раз из получаемых ею писем; что он спрашивает иногда о матери; и
когда она, видя, что он уже предугадывает истину, сообщила ему, наконец, об ее смерти, то, к удивлению ее, даже и известие о смерти матери на него как
бы не очень сильно подействовало, по крайней мере, так показалось ей с наружного вида.
Неточные совпадения
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! //
Когда бы ведала Татьяна, //
Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно // Еще никто
не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна
бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; //
Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; //
Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — // То, верно б, кроме вас одной, // Невесты
не искал иной. // Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, // И был
бы счастлив… сколько мог!
Певец Пиров и грусти томной, //
Когда б еще ты был со мной, // Я стал
бы просьбою нескромной // Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил ты страстной девы // Иноплеменные слова. // Где ты? приди: свои права // Передаю тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем от похвал, // Один, под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его //
Не слышит горя моего.
Запустить так имение, которое могло
бы приносить по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!» И,
не будучи в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!»
Не раз посреди таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, — то есть, разумеется,
не теперь, но после,
когда обделается главное дело и будут средства в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение,
когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я
не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего
не знаю…» Так вот происшествия! Но только если
бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.