Неточные совпадения
— Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, — продолжал
он, поворачивая
их, — какие же длинные на вас свитки! [Верхняя одежда у южных россиян. (Прим. Н.В. Гоголя.)] Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. А побеги который-нибудь
из вас! я посмотрю, не шлепнется ли
он на землю, запутавшися в полы.
Бульба только при выпуске
их послал
им из табуна своего пару молодых жеребцов.
Это был один
из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился
он и привыкал глядеть
им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи
их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе
их: «Кто
их знает! у нас
их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
Это было, точно, необыкновенное явленье русской силы:
его вышибло
из народной груди огниво бед.
Уже известно всем
из истории, как
их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть.
Под
их отдаленною властью гетьманы, избранные
из среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи.
Тарас был один
из числа коренных, старых полковников: весь был
он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава.
Он любил простую жизнь козаков и перессорился с теми
из своих товарищей, которые были наклонны к варшавской стороне, называя
их холопьями польских панов.
Теперь
он тешил себя заранее мыслью, как
он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!»; как представит
их всем старым, закаленным в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги
их в ратной науке и бражничестве, которое почитал тоже одним
из главных достоинств рыцаря.
Есаулу Товкачу передал свою власть вместе с крепким наказом явиться сей же час со всем полком, если только
он подаст
из Сечи какую-нибудь весть.
Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности: она схватила
его за стремя, она прилипнула к седлу
его и с отчаяньем в глазах не выпускала
его из рук своих.
Но когда выехали
они за ворота, она со всею легкостию дикой козы, несообразной ее летам, выбежала за ворота, с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного
из сыновей с какою-то помешанною, бесчувственною горячностию; ее опять увели.
Все три всадника ехали молчаливо. Старый Тарас думал о давнем: перед
ним проходила
его молодость,
его лета,
его протекшие лета, о которых всегда плачет козак, желавший бы, чтобы вся жизнь
его была молодость.
Он думал о том, кого
он встретит на Сечи
из своих прежних сотоварищей.
Он вычислял, какие уже перемерли, какие живут еще. Слеза тихо круглилась на
его зенице, и поседевшая голова
его уныло понурилась.
Консул, [Консул — старший
из бурсаков, избираемый для наблюдения за поведением своих товарищей.] долженствовавший, по обязанности своей, наблюдать над подведомственными
ему сотоварищами, имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки.
Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир: в круг высший, состоявший
из польских и русских дворян,
они не допускались.
Он редко предводительствовал другими в дерзких предприятиях — обобрать чужой сад или огород, но зато
он был всегда одним
из первых, приходивших под знамена предприимчивого бурсака, и никогда, ни в каком случае, не выдавал своих товарищей.
В следующую же ночь, с свойственною одним бурсакам дерзостью,
он пролез чрез частокол в сад, взлез на дерево, которое раскидывалось ветвями на самую крышу дома; с дерева перелез
он на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы, которая в это время сидела перед свечою и вынимала
из ушей своих дорогие серьги.
Он видел ее вскользь еще один раз, и после этого воевода ковенский скоро уехал, и вместо прекрасной черноглазой полячки выглядывало
из окон какое-то толстое лицо.
Наши путешественники останавливались только на несколько минут для обеда, причем ехавший с
ними отряд
из десяти козаков слезал с лошадей, отвязывал деревянные баклажки с горелкою и тыквы, употребляемые вместо сосудов.
Это было то место Днепра, где
он, дотоле спертый порогами, брал наконец свое и шумел, как море, разлившись по воле; где брошенные в средину
его острова вытесняли
его еще далее
из берегов и волны
его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни возвышений.
Чуприна развевалась по ветру, вся открыта была сильная грудь; теплый зимний кожух был надет в рукава, и пот градом лил с
него, как
из ведра.
Разница та, что вместо насильной воли, соединившей
их в школе,
они сами собою кинули отцов и матерей и бежали
из родительских домов; что здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь — и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые, по благородному обычаю, не могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле червонец считали богатством, у которых, по милости арендаторов-жидов, карманы можно было выворотить без всякого опасения что-нибудь выронить.
Здесь были все бурсаки, не вытерпевшие академических лоз и не вынесшие
из школы ни одной буквы; но вместе с
ними здесь были и те, которые знали, что такое Гораций, Цицерон и Римская республика.
Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при
них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда эти люди, кто
они и как
их зовут.
Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом,
из которого только за час пред тем вышли. Пришедший являлся только к кошевому, [Кошевой — руководитель коша (стана), выбиравшийся ежегодно.] который обыкновенно говорил...
Не платившего должника приковывали цепью к пушке, где должен был
он сидеть до тех пор, пока кто-нибудь
из товарищей не решался
его выкупить и заплатить за
него долг.
Довбиш вынул тотчас
из кармана палки, которые
он взял с собою, очень хорошо зная окончание подобных происшествий.
— Нет, вы оставайтесь! — закричали
из толпы, — нам нужно было только прогнать кошевого, потому что
он баба, а нам нужно человека в кошевые.
Все кандидаты, услышавши произнесенными свои имена, тотчас же вышли
из толпы, чтобы не подать никакого повода думать, будто бы
они помогали личным участьем своим в избрании.
Тогда выступило
из средины народа четверо самых старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не было на Сечи, ибо никто
из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее
ему на голову.
Из среды
их отделился и стал впереди приземистый, плечистый козак, человек лет пятидесяти.
— Перевешать всю жидову! — раздалось
из толпы. — Пусть же не шьют
из поповских риз юбок своим жидовкам! Пусть же не ставят значков на святых пасхах! Перетопить
их всех, поганцев, в Днепре!
— Как? чтобы запорожцы были с вами братья? — произнес один
из толпы. — Не дождетесь, проклятые жиды! В Днепр
их, панове! Всех потопить, поганцев!
Эти слова были сигналом. Жидов расхватали по рукам и начали швырять в волны. Жалобный крик раздался со всех сторон, но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе. Бедный оратор, накликавший сам на свою шею беду, выскочил
из кафтана, за который было
его ухватили, в одном пегом и узком камзоле, схватил за ноги Бульбу и жалким голосом молил...
— Великий господин, ясновельможный пан! я знал и брата вашего, покойного Дороша! Был воин на украшение всему рыцарству. Я
ему восемьсот цехинов дал, когда нужно было выкупиться
из плена у турка.
Высылаемая временами правительством запоздалая помощь, состоявшая
из небольших полков, или не могла найти
их, или же робела, обращала тыл при первой встрече и улетала на лихих конях своих.
А старому Тарасу любо было видеть, как оба сына
его были одни
из первых.
— Ничего, паны-братья, мы отступим. Но будь я поганый татарин, а не христианин, если мы выпустим
их хоть одного
из города! Пусть
их все передохнут, собаки, с голоду!
Но неизвестно будущее, и стоит
оно пред человеком подобно осеннему туману, поднявшемуся
из болот.
Наконец и сам подошел
он к одному
из возов, взлез на
него и лег на спину, подложивши себе под голову сложенные назад руки; но не мог заснуть и долго глядел на небо.
Опять вынырнула перед
ним, как
из темной морской пучины, гордая женщина.
Опустясь в сию лощину,
они скрылись совершенно
из виду всего поля, занятого запорожским табором.
На вершине ее покачивалось несколько стебельков полевого былья, и над
ними поднималась в небе луна в виде косвенно обращенного серпа
из яркого червонного золота.
Казалось, в этом месте был крепкий и надежный сам собою пункт городской крепости; по крайней мере, земляной вал был тут ниже и не выглядывал из-за
него гарнизон.
Перед
ним — широкие листы лопуха; из-за
него торчала лебеда, дикий колючий бодяк и подсолнечник, подымавший выше всех
их свою голову.
Рассматривая,
он заметил на другой стороне ее группу
из двух-трех человек, лежавших почти без всякого движения на земле.
На голове ее был красный шелковый платок; жемчуги или бусы в два ряда украшали ее наушники; две-три длинные, все в завитках, кудри выпадали из-под
них на ее высохшую шею с натянувшимися жилами.
Он был сложен
из красивых тонких кирпичей в два этажа.
Окна нижнего этажа были заключены в высоко выдавшиеся гранитные карнизы; верхний этаж состоял весь
из небольших арок, образовавших галерею; между
ними видны были решетки с гербами.
Напрасно силился
он в
них отыскать хотя одну
из тех, которые носились в
его памяти, — ни одной!
И погиб козак! Пропал для всего козацкого рыцарства! Не видать
ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви Божьей! Украйне не видать тоже храбрейшего
из своих детей, взявшихся защищать ее. Вырвет старый Тарас седой клок волос
из своей чуприны и проклянет и день и час, в который породил на позор себе такого сына.