Неточные совпадения
«Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые
им встречаются на дороге», — мелькнуло у
него в голове, но только мелькнуло, как молния;
он сам поскорей погасил эту мысль… Но вот
уже и близко, вот и дом, вот и ворота. Где-то вдруг часы пробили один удар. «Что это, неужели половина восьмого? Быть не может, верно, бегут!»
Он бродил по набережной Екатерининского канала
уже с полчаса, а может, и более, и несколько раз посматривал на сходы в канаву,
где их встречал.
Оглядевшись еще раз,
он уже засунул и руку в карман, как вдруг у самой наружной стены, между воротами и желобом,
где все расстояние было шириною в аршин, заметил
он большой неотесанный камень, примерно, может быть, пуда в полтора весу, прилегавший прямо к каменной уличной стене.
Он пришел к себе
уже к вечеру, стало быть, проходил всего часов шесть.
Где и как шел обратно, ничего
он этого не помнил. Раздевшись и весь дрожа, как загнанная лошадь,
он лег на диван, натянул на себя шинель и тотчас же забылся…
«Что ж, это исход! — думал
он, тихо и вяло идя по набережной канавы. — Все-таки кончу, потому что хочу… Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, — хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я
им иль не скажу? Э… черт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть бы поскорей! Всего стыднее, что очень
уж глупо. Да наплевать и на это. Фу, какие глупости в голову приходят…»
Впрочем, кучер был не очень уныл и испуган. Видно было, что экипаж принадлежал богатому и значительному владельцу, ожидавшему где-нибудь
его прибытия; полицейские
уж, конечно, немало заботились, как уладить это последнее обстоятельство. Раздавленного предстояло прибрать в часть и в больницу. Никто не знал
его имени.
— Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный… — заговорил вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то необыкновенным до сих пор оживлением, —
уж не помню,
где я
его прежде, до болезни, встречал… Кажется, где-то встречал… Вот и этот тоже хороший человек! — кивнул
он на Разумихина, — нравится
он тебе, Дуня? — спросил
он ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.
–…Не верю! Не могу верить! — повторял озадаченный Разумихин, стараясь всеми силами опровергнуть доводы Раскольникова.
Они подходили
уже к нумерам Бакалеева,
где Пульхерия Александровна и Дуня давно поджидали
их. Разумихин поминутно останавливался дорогою в жару разговора, смущенный и взволнованный
уже тем одним, что
они в первый раз заговорили об этом ясно.
Ну, так вот-с, продолжаю-с: остроумие, по-моему, великолепная вещь-с; это, так сказать, краса природы и утешение жизни, и
уж какие, кажется, фокусы может
оно задавать, так что
где уж, кажется, иной раз угадать какому-нибудь бедненькому следователю, который притом и сам своей фантазией увлечен, как и всегда бывает, потому тоже ведь человек-c!
— Пойдемте поскорее, — прошептал ей Свидригайлов. — Я не желаю, чтобы Родион Романыч знал о нашем свидании. Предупреждаю вас, что я с
ним сидел тут недалеко, в трактире,
где он отыскал меня сам, и насилу от
него отвязался.
Он знает почему-то о моем к вам письме и что-то подозревает.
Уж, конечно, не вы
ему открыли? А если не вы, так кто же?
— Ага! Так вот как! — вскричал
он в удивлении, но злобно усмехаясь, — ну, это совершенно изменяет ход дела! Вы мне чрезвычайно облегчаете дело сами, Авдотья Романовна! Да
где это вы револьвер достали?
Уж не господин ли Разумихин? Ба! Да револьвер-то мой! Старый знакомый! А я-то
его тогда как искал!.. Наши деревенские уроки стрельбы, которые я имел честь вам давать, не пропали-таки даром.
Тут где-то,
уже в конце проспекта,
он заметил, как-то проезжая недавно мимо, одну гостиницу деревянную, но обширную, и имя ее, сколько
ему помнилось, было что-то вроде Адрианополя.
В тот же день, но
уже вечером, часу в седьмом, Раскольников подходил к квартире матери и сестры своей, — к той самой квартире в доме Бакалеева,
где устроил
их Разумихин.
Неужели
уж столько может для
них значить один какой-нибудь луч солнца, дремучий лес, где-нибудь в неведомой глуши холодный ключ, отмеченный еще с третьего года, и о свидании с которым бродяга мечтает как о свидании с любовницей, видит
его во сне, зеленую травку кругом
его, поющую птичку в кусте?
Неточные совпадения
И вы, читатель благосклонный, // В своей коляске выписной // Оставьте град неугомонный, //
Где веселились вы зимой; // С моею музой своенравной // Пойдемте слушать шум дубравный // Над безыменною рекой // В деревне,
где Евгений мой, // Отшельник праздный и унылый, // Еще недавно жил зимой // В соседстве Тани молодой, // Моей мечтательницы милой, // Но
где его теперь
уж нет… //
Где грустный
он оставил след.
Дни мчались: в воздухе нагретом //
Уж разрешалася зима; // И
он не сделался поэтом, // Не умер, не сошел с ума. // Весна живит
его: впервые // Свои покои запертые, //
Где зимовал
он, как сурок, // Двойные окна, камелек //
Он ясным утром оставляет, // Несется вдоль Невы в санях. // На синих, иссеченных льдах // Играет солнце; грязно тает // На улицах разрытый снег. // Куда по
нем свой быстрый бег
Потом, что
они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество в хороших каретах,
где обворожают всех приятностию обращения, и что будто бы государь, узнавши о такой
их дружбе, пожаловал
их генералами, и далее, наконец, бог знает что такое, чего
уже он и сам никак не мог разобрать.
И сколько раз
уже наведенные нисходившим с небес смыслом,
они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга:
где выход,
где дорога?
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что
он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая
ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой
уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.