Неточные совпадения
— Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля,
так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с.
Да за два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек. А всего, стало быть, тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить за часы ваши рубль пятнадцать копеек.
Вот получите-с.
—
Вот, Настасья, возьми, пожалуйста, — сказал он, пошарив в кармане (он
так и спал одетый) и вытащив горсточку меди, — сходи и купи мне сайку.
Да возьми в колбасной хоть колбасы немного, подешевле.
Да вот всё
так и делались…
«А куда ж я иду? — подумал он вдруг. — Странно. Ведь я зачем-то пошел. Как письмо прочел,
так и пошел… На Васильевский остров, к Разумихину я пошел,
вот куда, теперь… помню.
Да зачем, однако же? И каким образом мысль идти к Разумихину залетела мне именно теперь в голову? Это замечательно».
— Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый день
так обедаю, — пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, — и это все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничает, от всей души меня чествует. Я, разумеется, не настаиваю, ну
да и не протестую. А
вот и Настасья с чаем! Эка проворная! Настенька, хошь пивца?
— А чего
такого? На здоровье! Куда спешить? На свидание, что ли? Все время теперь наше. Я уж часа три тебя жду; раза два заходил, ты спал. К Зосимову два раза наведывался: нет дома,
да и только!
Да ничего, придет!.. По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал, с дядей. У меня ведь теперь дядя… Ну
да к черту, за дело!.. Давай сюда узел, Настенька.
Вот мы сейчас… А как, брат, себя чувствуешь?
— Это пусть, а все-таки вытащим! — крикнул Разумихин, стукнув кулаком по столу. — Ведь тут что всего обиднее? Ведь не то, что они врут; вранье всегда простить можно; вранье дело милое, потому что к правде ведет. Нет, то досадно, что врут,
да еще собственному вранью поклоняются. Я Порфирия уважаю, но… Ведь что их, например, перво-наперво с толку сбило? Дверь была заперта, а пришли с дворником — отперта: ну, значит, Кох
да Пестряков и убили!
Вот ведь их логика.
— Фу, какие вы страшные вещи говорите! — сказал, смеясь, Заметов. — Только все это один разговор, а на деле, наверно, споткнулись бы. Тут, я вам скажу, по-моему, не только нам с вами, даже натертому, отчаянному человеку за себя поручиться нельзя.
Да чего ходить —
вот пример: в нашей-то части старуху-то убили. Ведь уж, кажется, отчаянная башка, среди бела дня на все риски рискнул, одним чудом спасся, — а руки-то все-таки дрогнули: обокрасть не сумел, не выдержал; по делу видно…
— Батюшки! — причитал кучер, — как тут усмотреть! Коли б я гнал али б не кричал ему, а то ехал не поспешно, равномерно. Все видели: люди ложь, и я то ж. Пьяный свечки не поставит — известно!.. Вижу его, улицу переходит, шатается, чуть не валится, — крикнул одноважды,
да в другой,
да в третий,
да и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги
так и пал! Уж нарочно, что ль, он аль уж очень был нетверез… Лошади-то молодые, пужливые, — дернули, а он вскричал — они пуще…
вот и беда.
— Эх, батюшка! Слова
да слова одни! Простить!
Вот он пришел бы сегодня пьяный, как бы не раздавили-то, рубашка-то на нем одна, вся заношенная,
да в лохмотьях,
так он бы завалился дрыхнуть, а я бы до рассвета в воде полоскалась, обноски бы его
да детские мыла,
да потом высушила бы за окном,
да тут же, как рассветет, и штопать бы села, —
вот моя и ночь!..
Так чего уж тут про прощение говорить! И то простила!
—
Да вот Петр Петрович-то пишет, чтобы тебя не было у нас вечером и что он уйдет… коли ты придешь.
Так как же ты… будешь?
— Ну,
вот и увидишь!.. Смущает она меня,
вот увидишь, увидишь! И
так я испугалась: глядит она на меня, глядит, глаза
такие, я едва на стуле усидела, помнишь, как рекомендовать начал? И странно мне: Петр Петрович
так об ней пишет, а он ее нам рекомендует,
да еще тебе! Стало быть, ему дорога!
— Ну
да,
да,
да, — торопливо и неизвестно чему поддакивал Разумихин, —
так вот почему тебя тогда… поразило отчасти… а знаешь, ты и в бреду об каких-то колечках и цепочках все поминал!.. Ну
да,
да… Это ясно, все теперь ясно.
— Ну
вот хоть бы этот чиновник! — подхватил Разумихин, — ну, не сумасшедший ли был ты у чиновника? Последние деньги на похороны вдове отдал! Ну, захотел помочь — дай пятнадцать, дай двадцать, ну
да хоть три целковых себе оставь, а то все двадцать пять
так и отвалил!
— Ведь
вот прорвался, барабанит! За руки держать надо, — смеялся Порфирий. — Вообразите, — обернулся он к Раскольникову, —
вот так же вчера вечером, в одной комнате, в шесть голосов,
да еще пуншем напоил предварительно, — можете себе представить? Нет, брат, ты врешь: «среда» многое в преступлении значит; это я тебе подтвержу.
—
Да и
так же, — усмехнулся Раскольников, — не я в этом виноват.
Так есть и будет всегда.
Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил сейчас, что я кровь разрешаю.
Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками, тюрьмами, судебными следователями, каторгами, — чего же беспокоиться? И ищите вора!..
— Нет, не видал,
да и квартиры
такой, отпертой, что-то не заметил… а
вот в четвертом этаже (он уже вполне овладел ловушкой и торжествовал) —
так помню, что чиновник один переезжал из квартиры… напротив Алены Ивановны… помню… это я ясно помню… солдаты диван какой-то выносили и меня к стене прижали… а красильщиков — нет, не помню, чтобы красильщики были…
да и квартиры отпертой нигде, кажется, не было.
— Кофеем вас не прошу-с, не место; но минуток пять времени почему не посидеть с приятелем, для развлечения, — не умолкая, сыпал Порфирий, — и знаете-с, все эти служебные обязанности…
да вы, батюшка, не обижайтесь, что я
вот все хожу-с взад
да вперед; извините, батюшка, обидеть вас уж очень боюсь; а моцион
так мне просто необходим-с.
Вы
вот изволите теперича говорить: улики;
да ведь оно, положим, улики-с,
да ведь улики-то, батюшка, о двух концах, большею-то частию-с, а ведь я следователь, стало быть слабый человек, каюсь: хотелось бы следствие,
так сказать, математически ясно представить, хотелось бы
такую улику достать, чтобы на дважды два — четыре походило!
Но ведь
вот что при этом, добрейший Родион Романович, наблюдать следует: ведь общего-то случая-с, того самого, на который все юридические формы и правила примерены и с которого они рассчитаны и в книжки записаны, вовсе не существует-с, по тому самому, что всякое дело, всякое, хоть, например, преступление, как только оно случится в действительности, тотчас же и обращается в совершенно частный случай-с;
да иногда ведь в какой: так-таки ни на что прежнее не похожий-с.
Ну
вот, например, хоть на ту же опять тему, насчет колокольчиков-то:
да этакую-то драгоценность, этакой факт (целый ведь факт-с!) я вам
так, с руками и с ногами, и выдал, я-то, следователь!
— Ничего-с, ничего-с… — почти радостно подхватил Порфирий. — Я и сам-то-с… Ядовитый характер у меня, каюсь, каюсь!
Да вот мы увидимся-с. Если бог приведет,
так и очень и очень увидимся-с!..
—
Да как же,
вот этого бедного Миколку вы ведь как, должно быть, терзали и мучили, психологически-то, на свой манер, покамест он не сознался; день и ночь, должно быть, доказывали ему: «ты убийца, ты убийца…», — ну, а теперь, как он уж сознался, вы его опять по косточкам разминать начнете: «Врешь, дескать, не ты убийца! Не мог ты им быть! Не свои ты слова говоришь!» Ну,
так как же после этого должность не комическая?
— Это другая сплетня! — завопил он. — Совсем, совсем не
так дело было!
Вот уж это-то не
так! Это все Катерина Ивановна тогда наврала, потому что ничего не поняла! И совсем я не подбивался к Софье Семеновне! Я просто-запросто развивал ее, совершенно бескорыстно, стараясь возбудить в ней протест… Мне только протест и был нужен,
да и сама по себе Софья Семеновна уже не могла оставаться здесь в нумерах!
Ну
да, как не
так! was willst du mehr, — выдумает же, болван!.. Ах
да,
вот еще...
— Всю эту возню, то есть похороны и прочее, я беру на себя. Знаете, были бы деньги, а ведь я вам сказал, что у меня лишние. Этих двух птенцов и эту Полечку я помещу в какие-нибудь сиротские заведения получше и положу на каждого, до совершеннолетия, по тысяче пятисот рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна была покойна.
Да и ее из омута вытащу, потому хорошая девушка,
так ли? Ну-с,
так вы и передайте Авдотье Романовне, что ее десять тысяч я
вот так и употребил.
—
Да что вы, Родион Романыч,
такой сам не свой? Право! Слушаете и глядите, а как будто и не понимаете. Вы ободритесь.
Вот дайте поговорим: жаль только, что дела много и чужого и своего… Эх, Родион Романыч, — прибавил он вдруг, — всем человекам надобно воздуху, воздуху, воздуху-с… Прежде всего!
Только что нас благословили, я на другой день на полторы тысячи и привез: бриллиантовый убор один, жемчужный другой
да серебряную дамскую туалетную шкатулку —
вот какой величины, со всякими разностями,
так даже у ней, у мадонны-то, личико зарделось.
— Ну, если
так, — даже с некоторым удивлением ответил Свидригайлов, рассматривая Раскольникова, — если
так, то вы и сами порядочный циник. Материал, по крайней мере, заключаете в себе огромный. Сознавать много можете, много… ну
да вы и делать-то много можете. Ну, однако ж, довольно. Искренно жалею, что с вами мало переговорил,
да вы от меня не уйдете…
Вот подождите только…
Если
так, ступайте
да и объявите по начальству, что
вот, дескать,
так и
так, случился со мной
такой казус: в теории ошибочка небольшая вышла.
— Ага!
Так вот как! — вскричал он в удивлении, но злобно усмехаясь, — ну, это совершенно изменяет ход дела! Вы мне чрезвычайно облегчаете дело сами, Авдотья Романовна!
Да где это вы револьвер достали? Уж не господин ли Разумихин? Ба!
Да револьвер-то мой! Старый знакомый! А я-то его тогда как искал!.. Наши деревенские уроки стрельбы, которые я имел честь вам давать, не пропали-таки даром.