Неточные совпадения
О вероятном прибытии дочери мой князь еще не знал ничего и предполагал ее возвращение из Москвы разве через неделю.
Я же узнал накануне совершенно случайно: проговорилась при
мне моей матери Татьяна Павловна, получившая от генеральши письмо. Они хоть и шептались и говорили отдаленными выражениями, но
я догадался. Разумеется, не подслушивал: просто не мог не
слушать, когда увидел, что вдруг, при известии о приезде этой женщины, так взволновалась мать. Версилова дома не было.
Вопросы этой девицы, бесспорно, были ненаходчивы, но, однако ж, она таки нашлась, чем замять мою глупую выходку и облегчить смущение князя, который уж тем временем
слушал с веселой улыбкою какое-то веселое нашептыванье ему на ухо Версиловой, — видимо, не обо
мне.
—
Слушайте, — пробормотал
я совершенно неудержимо, но дружески и ужасно любя его, —
слушайте: когда Джемс Ротшильд, покойник, парижский, вот что тысячу семьсот миллионов франков оставил (он кивнул головой), еще в молодости, когда случайно узнал, за несколько часов раньше всех, об убийстве герцога Беррийского, то тотчас поскорее дал знать кому следует и одной только этой штукой, в один миг, нажил несколько миллионов, — вот как люди делают!
— Сделайте одолжение, — прибавила тотчас же довольно миловидная молоденькая женщина, очень скромно одетая, и, слегка поклонившись
мне, тотчас же вышла. Это была жена его, и, кажется, по виду она тоже спорила, а ушла теперь кормить ребенка. Но в комнате оставались еще две дамы — одна очень небольшого роста, лет двадцати, в черном платьице и тоже не из дурных, а другая лет тридцати, сухая и востроглазая. Они сидели, очень
слушали, но в разговор не вступали.
Я выпалил все это нервно и злобно, порвав все веревки.
Я знал, что лечу в яму, но
я торопился, боясь возражений.
Я слишком чувствовал, что сыплю как сквозь решето, бессвязно и через десять мыслей в одиннадцатую, но
я торопился их убедить и перепобедить. Это так было для
меня важно!
Я три года готовился! Но замечательно, что они вдруг замолчали, ровно ничего не говорили, а все
слушали.
Я все продолжал обращаться к учителю...
Остальные все продолжали молчать, все глядели и
меня разглядывали; но мало-помалу с разных концов комнаты началось хихиканье, еще тихое, но все хихикали
мне прямо в глаза. Васин и Крафт только не хихикали. С черными бакенами тоже ухмылялся; он в упор смотрел на
меня и
слушал.
—
Я, собственно, не знаком, — тотчас ответил Васин (и без малейшей той обидной утонченной вежливости, которую берут на себя люди деликатные, говоря с тотчас же осрамившимся), — но
я несколько его знаю; встречался и
слушал его.
— Коли
слушали, так, конечно, знаете, потому что вы — вы! Как вы о нем думаете? Простите за скорый вопрос, но
мне нужно. Именно как вы бы думали, собственно ваше мнение необходимо.
— Это верно, это очень верно, это — очень гордый человек! Но чистый ли это человек?
Послушайте, что вы думаете о его католичестве? Впрочем,
я забыл, что вы, может быть, не знаете…
—
Послушайте, это, должно быть, ужасно верно! — вскричал
я опять. — Только
я бы желал понять…
—
Послушайте, — сказал
я, озадаченный такою неожиданною новостью, — что же
я буду теперь с этим письмом делать? Как
мне поступить?
— Ну, хорошо, — сказал
я, сунув письмо в карман. — Это дело пока теперь кончено. Крафт,
послушайте. Марья Ивановна, которая, уверяю вас, многое
мне открыла, сказала
мне, что вы, и только один вы, могли бы передать истину о случившемся в Эмсе, полтора года назад, у Версилова с Ахмаковыми.
Я вас ждал, как солнца, которое все у
меня осветит. Вы не знаете моего положения, Крафт. Умоляю вас сказать
мне всю правду.
Я именно хочу знать, какой он человек, а теперь — теперь больше, чем когда-нибудь это надо!
— Какой вы час во дню больше любите? — спросил он, очевидно
меня не
слушая.
— Это ты про Эмс.
Слушай, Аркадий, ты внизу позволил себе эту же выходку, указывая на
меня пальцем, при матери. Знай же, что именно тут ты наиболее промахнулся. Из истории с покойной Лидией Ахмаковой ты не знаешь ровно ничего. Не знаешь и того, насколько в этой истории сама твоя мать участвовала, да, несмотря на то что ее там со
мною не было; и если
я когда видел добрую женщину, то тогда, смотря на мать твою. Но довольно; это все пока еще тайна, а ты — ты говоришь неизвестно что и с чужого голоса.
— Да,
слушайте, хотите,
я вам скажу в точности, для чего вы теперь ко
мне приходили?
Я все это время сидел и спрашивал себя: в чем тайна этого визита, и наконец, кажется, теперь догадался.
Скоро
мне наскучило и ухо привыкло, так что
я хоть и продолжал
слушать, но механически, а иногда и совсем забывая, что
слушаю, как вдруг произошло что-то чрезвычайное, точно как бы кто-то соскочил со стула обеими ногами или вдруг вскочил с места и затопал; затем раздался стон и вдруг крик, даже и не крик, а визг, животный, озлобленный и которому уже все равно, услышат чужие или нет.
Но он
меня и не
слушал, хотя и не сводил с
меня глаз.
Слушайте, вы! — повернулась она вдруг к матери, которая вся побледнела, —
я не хочу вас оскорблять, вы имеете честный вид и, может быть, это даже ваша дочь.
— Мне-то не знать? Да
я же и нянчила этого ребенка в Луге.
Слушай, брат:
я давно вижу, что ты совсем ни про что не знаешь, а между тем оскорбляешь Андрея Петровича, ну и маму тоже.
Понесла
я к нему последние пятнадцать рублей; вышел адвокат и трех минут
меня не
слушал: „Вижу, говорит, знаю, говорит, захочет, говорит, отдаст купец, не захочет — не отдаст, а дело начнете — сами приплатиться можете, всего лучше помиритесь“.
Сходила
я к купцу в последний раз, расплакалась у него вволю: „Хорошо, говорит“, — не
слушает даже.
И стал он объяснять, признаться, не поняла
я, про арифметику тут что-то, только Оля, смотрю, покраснела и вся словно оживилась,
слушает, в разговор вступила так охотно (да и умный же человек, должно быть!), слышу, даже благодарит его.
—
Меня,
меня, конечно
меня!
Послушай, ведь ты же
меня сам видел, ведь ты же
мне глядел в глаза, и
я тебе глядела в глаза, так как же ты спрашиваешь,
меня ли ты встретил? Ну характер! А знаешь,
я ужасно хотела рассмеяться, когда ты там
мне в глаза глядел, ты ужасно смешно глядел.
— Да, Лиза, да, и клянусь; но, Лиза,
я как будто тебя в первый раз
слушаю… Лиза, ты много читала?
— Ну вот, распилить можно было, — начал
я хмуриться;
мне ужасно стало досадно и стыдно перед Версиловым; но он
слушал с видимым удовольствием.
Я понимал, что и он рад был хозяину, потому что тоже стыдился со
мной,
я видел это;
мне, помню, было даже это как бы трогательно от него.
—
Послушайте, Петр Ипполитович, ведь это — вздор, это было не так… — Но в это время Версилов
мне подмигнул незаметно, и в этом подмигивании
я увидел такое деликатное сострадание к хозяину, даже страдание за него, что
мне это ужасно понравилось, и
я рассмеялся.
Только стоит этот мещанин, как они это сговариваются, англичане да Монферан, а это лицо, которому поручено-то, тут же в коляске подъехал,
слушает и сердится: как это так решают и не могут решить; и вдруг замечает в отдалении, этот мещанинишка стоит и фальшиво этак улыбается, то есть не фальшиво,
я не так, а как бы это…
— Тут есть, кроме
меня, еще жилец чиновник, тоже рябой, и уже старик, но тот ужасный прозаик, и чуть Петр Ипполитович заговорит, тотчас начнет его сбивать и противоречить. И до того довел, что тот у него как раб прислуживает и угождает ему, только чтоб тот
слушал.
—
Слушайте, — прервал
я его однажды, —
я всегда подозревал, что вы говорите все это только так, со злобы и от страдания, но втайне, про себя, вы-то и есть фанатик какой-нибудь высшей идеи и только скрываете или стыдитесь признаться.
—
Слушайте, ничего нет выше, как быть полезным. Скажите, чем в данный миг
я всего больше могу быть полезен?
Я знаю, что вам не разрешить этого; но
я только вашего мнения ищу: вы скажете, и как вы скажете, так
я и пойду, клянусь вам! Ну, в чем же великая мысль?
Когда
я вошел, часов в одиннадцать утра, то застал Версилова уже доканчивавшего какую-то длинную тираду; князь
слушал, шагая по комнате, а Версилов сидел.
—
Послушайте, князь, успокойтесь, пожалуйста;
я вижу, что вы чем дальше, тем больше в волнении, а между тем все это, может быть, лишь мираж. О,
я затянулся и сам, непростительно, подло; но ведь
я знаю, что это только временное… и только бы
мне отыграть известную цифру, и тогда скажите,
я вам должен с этими тремя стами до двух тысяч пятисот, так ли?
Я не
слушал и шел. Он быстрыми шагами догнал
меня, схватил за руку и потащил в кабинет.
Я не сопротивлялся!
—
Послушайте, батюшка, — начал
я еще из дверей, — что значит, во-первых, эта записка?
Я не допускаю переписки между
мною и вами. И почему вы не объявили то, что вам надо, давеча прямо у князя:
я был к вашим услугам.
—
Я только скрепя сердце
слушаю, потому что ясно вижу какую-то тут проделку и хочу узнать… Но
я могу не выдержать, Стебельков!
— Не он со
мной говорит; он не хочет со
мной говорить, а
я с ним говорю, а он не хочет
слушать. Давеча кричал.
Я решительно унижался, что
слушал долее, но любопытство мое было непобедимо завлечено.
—
Слушайте, вы… негодный вы человек! — сказал
я решительно. — Если
я здесь сижу и
слушаю и допускаю говорить о таких лицах… и даже сам отвечаю, то вовсе не потому, что допускаю вам это право.
Я просто вижу какую-то подлость… И, во-первых, какие надежды может иметь князь на Катерину Николаевну?
Она была немногоречива, но говорила всегда с весом и ужасно умела
слушать, чего
я никогда не умел.
Я заговаривал с нею и о князе Сергее Петровиче, и она очень
слушала и,
мне казалось, интересовалась этими сведениями; но как-то всегда так случалось, что
я сам сообщал их, а она никогда не расспрашивала.
—
Послушайте… знаете, что это он ужасно метко сказал, — вскричал
я, — наверно, это не он, а вы сказали ему?
— Без десяти минут три, — спокойно произнесла она, взглянув на часы. Все время, пока
я говорил о князе, она
слушала меня потупившись, с какою-то хитренькою, но милою усмешкой: она знала, для чего
я так хвалю его. Лиза
слушала, наклонив голову над работой, и давно уже не ввязывалась в разговор.
—
Я очень дурная. Она, может быть, самая прелестная девушка, а
я дурная. Довольно, оставь.
Слушай: мама просит тебя о том, «чего сама сказать не смеет», так и сказала. Голубчик Аркадий! перестань играть, милый, молю тебя… мама тоже…
Она с большими открытыми глазами
слушала всю эту дикую тираду; она видела, что
я сам дрожу.
—
Послушайте,
я, ей-Богу, стену не буду ломать.
Я говорил как будто падал, и лоб мой горел. Она
слушала меня уже без тревоги, напротив, чувство было в лице; но она смотрела как-то застенчиво, как будто стыдясь.
— Да;
я очень любила его
слушать,
я стала с ним под конец вполне… слишком, может быть, откровенною, но тогда-то он
мне и не поверил!
—
Мне… вас… простить!
Послушайте, Катерина Николаевна, и не рассердитесь! правда, что вы выходите замуж?
— Так вот что — случай, а вы
мне его разъясните, как более опытный человек: вдруг женщина говорит, прощаясь с вами, этак нечаянно, сама смотрит в сторону: «
Я завтра в три часа буду там-то»… ну, положим, у Татьяны Павловны, — сорвался
я и полетел окончательно. Сердце у
меня стукнуло и остановилось;
я даже говорить приостановился, не мог. Он ужасно
слушал.
— Ну, па-а-слушайте, милостивый государь, ну, куда мы идем?
Я вас спрашиваю: куда мы стремимся и в чем тут остроумие? — громко прокричал поручик. — Если человек несчастный в своих неудачах соглашается принесть извинение… если, наконец, вам надо его унижение… Черт возьми, да не в гостиной же мы, а на улице! Для улицы и этого извинения достаточно…