Неточные совпадения
— Друг мой, это что-то шиллеровское! Я всегда удивлялся: ты краснощекий, с лица
твоего прыщет здоровьем и — такое, можно сказать, отвращение от женщин! Как можно, чтобы женщина не производила в
твои лета известного впечатления? Мне, mon cher, [Мой милый (франц.).] еще одиннадцатилетнему, гувернер замечал,
что я слишком засматриваюсь в Летнем саду на статуи.
— Mon pauvre enfant! [Мое бедное дитя! (франц.)] Я всегда был убежден,
что в
твоем детстве было очень много несчастных дней.
— Представьте себе, — вскипела она тотчас же, — он считает это за подвиг! На коленках,
что ли, стоять перед тобой,
что ты раз в жизни вежливость оказал? Да и это ли вежливость!
Что ты в угол-то смотришь, входя? Разве я не знаю, как ты перед нею рвешь и мечешь! Мог бы и мне сказать «здравствуй», я пеленала тебя, я
твоя крестная мать.
— Это ты про Васина говоришь их, Лиза? Надо сказать его, а не их. Извини, сестра,
что я поправляю, но мне горько,
что воспитанием
твоим, кажется, совсем пренебрегли.
— Кстати, Софи, отдай немедленно Аркадию его шестьдесят рублей; а ты, мой друг, не сердись за торопливость расчета. Я по лицу
твоему угадываю,
что у тебя в голове какое-то предприятие и
что ты нуждаешься… в оборотном капитале… или вроде того.
— Друг мой, не претендуй,
что она мне открыла
твои секреты, — обратился он ко мне, — к тому же она с добрым намерением — просто матери захотелось похвалиться чувствами сына. Но поверь, я бы и без того угадал,
что ты капиталист. Все секреты
твои на
твоем честном лице написаны. У него «своя идея», Татьяна Павловна, я вам говорил.
Ты приехал к нам из Москвы с тем, чтобы тотчас же взбунтоваться, — вот пока
что нам известно о целях
твоего прибытия.
Ты всегда закрываешься, тогда как честный вид
твой и красные щеки прямо свидетельствуют,
что ты мог бы смотреть всем в глаза с полною невинностью.
Отец
твой, Макар Иваныч, не то
что просил, а почти требовал, чтоб вас, детей его, из низших сословий не выводить.
— Мать рассказывает,
что не знала, брать ли с тебя деньги, которые ты давеча ей предложил за месячное
твое содержание. Ввиду этакого гроба не только не брать, а, напротив, вычет с нас в
твою пользу следует сделать! Я здесь никогда не был и… вообразить не могу,
что здесь можно жить.
— Друг мой, я готов за это тысячу раз просить у тебя прощения, ну и там за все,
что ты на мне насчитываешь, за все эти годы
твоего детства и так далее, но, cher enfant,
что же из этого выйдет? Ты так умен,
что не захочешь сам очутиться в таком глупом положении. Я уже и не говорю о том,
что даже до сей поры не совсем понимаю характер
твоих упреков: в самом деле, в
чем ты, собственно, меня обвиняешь? В том,
что родился не Версиловым? Или нет? Ба! ты смеешься презрительно и махаешь руками, стало быть, нет?
— О чести оставим; к тому же
твой ответ непременно должен быть демократичен; но если так, то за
что же ты обвиняешь меня?
И, кроме того, согласись,
что все
твои выходки внизу, вместо того чтоб падать на меня, как и предназначались тобою, тиранили и терзали одну ее.
Если же ты получил высшее образование, то действительно благодаря бывшему помещику
твоему Версилову, но
что же из этого выходит?
Главное, провозглашая о своей незаконнорожденности,
что само собою уже клевета, ты тем самым разоблачал тайну
твоей матери и, из какой-то ложной гордости, тащил свою мать на суд перед первою встречною грязью.
— Мы все наши двадцать лет, с
твоею матерью, совершенно прожили молча, — начал он свою болтовню (в высшей степени выделанно и ненатурально), — и все,
что было у нас, так и произошло молча.
Но, чтобы обратиться к нашему, то замечу про мать
твою,
что она ведь не все молчит;
твоя мать иногда и скажет, но скажет так,
что ты прямо увидишь,
что только время потерял говоривши, хотя бы даже пять лет перед тем постепенно ее приготовлял.
— Это ты про Эмс. Слушай, Аркадий, ты внизу позволил себе эту же выходку, указывая на меня пальцем, при матери. Знай же,
что именно тут ты наиболее промахнулся. Из истории с покойной Лидией Ахмаковой ты не знаешь ровно ничего. Не знаешь и того, насколько в этой истории сама
твоя мать участвовала, да, несмотря на то
что ее там со мною не было; и если я когда видел добрую женщину, то тогда, смотря на мать
твою. Но довольно; это все пока еще тайна, а ты — ты говоришь неизвестно
что и с чужого голоса.
— Однако вижу,
что ты чрезвычайно далеко уйдешь по новой своей дороге. Уж не это ли «
твоя идея»? Продолжай, мой друг, ты имеешь несомненные способности по сыскной части. Дан талант, так надо усовершенствовать.
— Да уж по тому одному не пойду,
что согласись я теперь,
что тогда пойду, так ты весь этот срок апелляции таскаться начнешь ко мне каждый день. А главное, все это вздор, вот и все. И стану я из-за тебя мою карьеру ломать? И вдруг князь меня спросит: «Вас кто прислал?» — «Долгорукий». — «А какое дело Долгорукому до Версилова?» Так я должен ему
твою родословную объяснять,
что ли? Да ведь он расхохочется!
— Вот мама посылает тебе
твои шестьдесят рублей и опять просит извинить ее за то,
что сказала про них Андрею Петровичу, да еще двадцать рублей. Ты дал вчера за содержание свое пятьдесят; мама говорит,
что больше тридцати с тебя никак нельзя взять, потому
что пятидесяти на тебя не вышло, и двадцать рублей посылает сдачи.
— Mon cher, не кричи, это все так, и ты, пожалуй, прав, с
твоей точки. Кстати, друг мой,
что это случилось с тобой прошлый раз при Катерине Николаевне? Ты качался… я думал, ты упадешь, и хотел броситься тебя поддержать.
— Mon enfant, клянусь тебе,
что в этом ты ошибаешься: это два самые неотложные дела… Cher enfant! — вскричал он вдруг, ужасно умилившись, — милый мой юноша! (Он положил мне обе руки на голову.) Благословляю тебя и
твой жребий… будем всегда чисты сердцем, как и сегодня… добры и прекрасны, как можно больше… будем любить все прекрасное… во всех его разнообразных формах… Ну, enfin… enfin rendons grâce… et je te benis! [А теперь… теперь вознесем хвалу… и я благословляю тебя! (франц.)]
— Возьми, Лиза. Как хорошо на тебя смотреть сегодня. Да знаешь ли,
что ты прехорошенькая? Никогда еще я не видал
твоих глаз… Только теперь в первый раз увидел… Где ты их взяла сегодня, Лиза? Где купила?
Что заплатила? Лиза, у меня не было друга, да и смотрю я на эту идею как на вздор; но с тобой не вздор… Хочешь, станем друзьями? Ты понимаешь,
что я хочу сказать?..
— Расскажу Софье Андреевне и сестре
твоей,
что заходил и застал тебя в добром здоровье.
— Милый мой, — сказал он мне вдруг, несколько изменяя тон, даже с чувством и с какою-то особенною настойчивостью, — милый мой, я вовсе не хочу прельстить тебя какою-нибудь буржуазною добродетелью взамен
твоих идеалов, не твержу тебе,
что «счастье лучше богатырства»; напротив, богатырство выше всякого счастья, и одна уж способность к нему составляет счастье.
Ведь, наверно, что-нибудь в этом роде в душе
твоей, а потому я и считаю нужным тебя предостеречь, потому
что искренно полюбил тебя, мой милый.
—
Твоя мать — совершенная противоположность иным нашим газетам, у которых
что ново, то и хорошо, — хотел было сострить Версилов поигривее и подружелюбнее; но у него как-то не вышло, и он только пуще испугал маму, которая, разумеется, ничего не поняла в сравнении ее с газетами и озиралась с недоумением. В эту минуту вошла Татьяна Павловна и, объявив,
что уж отобедала, уселась подле мамы на диване.
— Нет, нет, — отрезала она, — мне гораздо лестнее быть
твоим несчастьем,
чем наоборот, будь уверен.
— Cher enfant, я всегда предчувствовал,
что мы, так или иначе, а с тобой сойдемся: эта краска в
твоем лице пришла же теперь к тебе сама собой и без моих указаний, а это, клянусь, для тебя же лучше… Ты, мой милый, я замечаю, в последнее время много приобрел… неужто в обществе этого князька?
—
Твоя мать — совершеннейшее и прелестнейшее существо, mais [Но (франц.).]… Одним словом, я их, вероятно, не стою. Кстати,
что у них там сегодня? Они за последние дни все до единой какие-то такие… Я, знаешь, всегда стараюсь игнорировать, но там что-то у них сегодня завязалось… Ты ничего не заметил?
— Но я замечаю, мой милый, — послышалось вдруг что-то нервное и задушевное в его голосе, до сердца проницающее,
что ужасно редко бывало с ним, — я замечаю,
что ты и сам слишком горячо говоришь об этом. Ты сказал сейчас,
что ездишь к женщинам… мне, конечно, тебя расспрашивать как-то… на эту тему, как ты выразился… Но и «эта женщина» не состоит ли тоже в списке недавних друзей
твоих?
Тут все сбивала меня одна сильная мысль: «Ведь уж ты вывел,
что миллионщиком можешь стать непременно, лишь имея соответственно сильный характер; ведь уж ты пробы делал характеру; так покажи себя и здесь: неужели у рулетки нужно больше характеру,
чем для
твоей идеи?» — вот
что я повторял себе.
— Очень жалею, мой милый. С
чего ты взял,
что я так бесчувствен? Напротив, постараюсь всеми силами… Ну, а ты как, как
твои дела?
Но вот
что, — странно усмехнулся он вдруг, — я тебя, конечно, заинтересую сейчас одним чрезвычайным даже известием: если б
твой князь и сделал вчера свое предложение Анне Андреевне (
чего я, подозревая о Лизе, всеми бы силами моими не допустил, entre nous soit dit [Между нами говоря (франц.)]), то Анна Андреевна наверно и во всяком случае ему тотчас бы отказала.
И вот этому я бы и научил и моих детей: «Помни всегда всю жизнь,
что ты — дворянин,
что в жилах
твоих течет святая кровь русских князей, но не стыдись того,
что отец
твой сам пахал землю: это он делал по-княжески «.
Покажись ты мне хоть разочек теперь, приснись ты мне хоть во сне только, чтоб только я сказал тебе, как люблю тебя, только чтоб обнять мне тебя и поцеловать
твои синенькие глазки, сказать тебе,
что я совсем тебя уж теперь не стыжусь, и
что я тебя и тогда любил, и
что сердце мое ныло тогда, а я только сидел как лакей.
Ныне не в редкость,
что и самый богатый и знатный к числу дней своих равнодушен, и сам уж не знает, какую забаву выдумать; тогда же дни и часы
твои умножатся как бы в тысячу раз, ибо ни единой минутки потерять не захочешь, а каждую в веселии сердца ощутишь.
И поехал Максим Иванович того же дня ко вдове, в дом не вошел, а вызвал к воротам, сам на дрожках сидит: «Вот
что, говорит, честная вдова, хочу я
твоему сыну чтобы истинным благодетелем быть и беспредельные милости ему оказать: беру его отселе к себе, в самый мой дом.
И не его ли сестры еще прежде того все перемерли, все четыре младенчика, почти
что на глазах
твоих?
— Ну
что он знает,
твой Александр Семеныч, — улыбнулся Макар Иванович, — милый он человек, а и не более.
— Нет, ничего. Я сам увижусь. Мне жаль Лизу. И
что может посоветовать ей Макар Иванович? Он сам ничего не смыслит ни в людях, ни в жизни. Вот
что еще, мой милый (он меня давно не называл «мой милый»), тут есть тоже… некоторые молодые люди… из которых один
твой бывший товарищ, Ламберт… Мне кажется, все это — большие мерзавцы… Я только, чтоб предупредить тебя… Впрочем, конечно, все это
твое дело, и я понимаю,
что не имею права…
— Тебя очень волнует рябой. А знаешь, мне кажется,
что я только один у тебя теперь и остался. Все
твои надежды только во мне одном теперь заключаются, — а?
— Ах, ты это про
твоего отца? А
что, он очень ее любит? — с необыкновенным любопытством встрепенулся вдруг Ламберт.
А об ней я запрещаю тебе даже и думать: она выше всех, и
твои планы — это такая низость,
что я даже удивляюсь тебе, Ламберт.
Твой чиновник врал мне Бог знает
что; но тебя не было, и я ушел, даже забыв попросить передать тебе, чтоб ты немедля ко мне прибежал — и
что же? я все-таки шел в непоколебимой уверенности,
что судьба не может не послать тебя теперь, когда ты мне всего нужнее, и вот ты первый и встречаешься!
Ты рад,
что я любил
твою маму, и даже не верил, может быть,
что я любил ее?
— Или идиотка; впрочем, я думаю,
что и сумасшедшая. У нее был ребенок от князя Сергея Петровича (по сумасшествию, а не по любви; это — один из подлейших поступков князя Сергея Петровича); ребенок теперь здесь, в той комнате, и я давно хотел тебе показать его. Князь Сергей Петрович не смел сюда приходить и смотреть на ребенка; это был мой с ним уговор еще за границей. Я взял его к себе, с позволения
твоей мамы. С позволения
твоей мамы хотел тогда и жениться на этой… несчастной…
Я еще прежде,
чем начал любить тебя, уже воображал тебя и
твои уединенные, одичавшие мечты…
Теперь я вижу
твой взгляд на мне и знаю,
что на меня смотрит мой сын, а я ведь даже вчера еще не мог поверить,
что буду когда-нибудь, как сегодня, сидеть и говорить с моим мальчиком.