Неточные совпадения
Старик казался только разве уж чересчур иногда легкомысленным, как-то
не по летам, чего прежде
совсем, говорят,
не было.
Спрашивать денег — прегадкая история, даже жалованье, если чувствуешь где-то в складках совести, что их
не совсем заслужил.
Я сперва заключил о нем, что он —
совсем баба; но потом должен был перезаключить в том смысле, что если и баба, то все-таки оставалось в нем какое-то иногда упрямство, если
не настоящее мужество.
О mon cher, этот детский вопрос в наше время просто страшен: покамест эти золотые головки, с кудрями и с невинностью, в первом детстве, порхают перед тобой и смотрят на тебя, с их светлым смехом и светлыми глазками, — то точно ангелы Божии или прелестные птички; а потом… а потом случается, что лучше бы они и
не вырастали
совсем!
Он как-то вдруг оборвал, раскис и задумался. После потрясений (а потрясения с ним могли случаться поминутно, Бог знает с чего) он обыкновенно на некоторое время как бы терял здравость рассудка и переставал управлять собой; впрочем, скоро и поправлялся, так что все это было
не вредно. Мы просидели с минуту. Нижняя губа его, очень полная,
совсем отвисла… Всего более удивило меня, что он вдруг упомянул про свою дочь, да еще с такою откровенностью. Конечно, я приписал расстройству.
Выражение лица
не совсем доброе, но важное; двадцать два года.
— Извините, князь, я —
не Аркадий Андреевич, а Аркадий Макарович, — резко отрезал я,
совсем уж забыв, что нужно бы ответить дамам поклоном. Черт бы взял эту неблагопристойную минуту!
Я
не выстоял и десяти минут, подвинулся было к подушке, потом к шкатулке, но в решительную минуту каждый раз осекался: предметы эти казались мне
совсем невозможными.
Действительно, Крафт мог засидеться у Дергачева, и тогда где же мне его ждать? К Дергачеву я
не трусил, но идти
не хотел, несмотря на то что Ефим тащил меня туда уже третий раз. И при этом «трусишь» всегда произносил с прескверной улыбкой на мой счет. Тут была
не трусость, объявляю заранее, а если я боялся, то
совсем другого. На этот раз пойти решился; это тоже было в двух шагах. Дорогой я спросил Ефима, все ли еще он держит намерение бежать в Америку?
— Нравственных идей теперь
совсем нет; вдруг ни одной
не оказалось, и, главное, с таким видом, что как будто их никогда и
не было.
И
совсем люди
не так прекрасны, чтоб о них так заботиться.
Не потому, чтоб придавили они меня, а
совсем в другом смысле, в обратном.
А теперь расскажу два анекдота, чтобы тем покончить с «идеей»
совсем и так, чтоб она ничем уж
не мешала в рассказе.
В тот вечер я очень досадовал, на другой день
не так много, на третий
совсем забыл.
Любил я тоже, что в лице ее вовсе
не было ничего такого грустного или ущемленного; напротив, выражение его было бы даже веселое, если б она
не тревожилась так часто,
совсем иногда попусту, пугаясь и схватываясь с места иногда
совсем из-за ничего или вслушиваясь испуганно в чей-нибудь новый разговор, пока
не уверялась, что все по-прежнему хорошо.
Нос очень прямой, небольшой и правильный; впрочем, и еще особенность — мелкие веснушки в лице, чего
совсем у матери
не было.
— Это ты про Васина говоришь их, Лиза? Надо сказать его, а
не их. Извини, сестра, что я поправляю, но мне горько, что воспитанием твоим, кажется,
совсем пренебрегли.
— Оставь работу, завтра
не ходи; и
совсем брось.
Так и было вплоть, пока
не сломался
совсем на работе; починить нельзя было; умер в больнице.
—
Совсем нет,
не приписывайте мне глупостей. Мама, Андрей Петрович сейчас похвалил меня за то, что я засмеялся; давайте же смеяться — что так сидеть! Хотите, я вам про себя анекдоты стану рассказывать? Тем более что Андрей Петрович
совсем ничего
не знает из моих приключений.
Вы удивительно успели постареть и подурнеть в эти девять лет, уж простите эту откровенность; впрочем, вам и тогда было уже лет тридцать семь, но я на вас даже загляделся: какие у вас были удивительные волосы, почти
совсем черные, с глянцевитым блеском, без малейшей сединки; усы и бакены ювелирской отделки — иначе
не умею выразиться; лицо матово-бледное,
не такое болезненно бледное, как теперь, а вот как теперь у дочери вашей, Анны Андреевны, которую я имел честь давеча видеть; горящие и темные глаза и сверкающие зубы, особенно когда вы смеялись.
— Да я и
не обвиняю,
совсем нет, и, поверьте,
не жалуюсь на Тушара! — прокричал я, несколько сбитый с толку, — да и бил он меня каких-нибудь месяца два.
Стемнело наконец
совсем; я стал перед образом и начал молиться, только скоро-скоро, я торопился; захватил узелок и на цыпочках пошел с скрипучей нашей лестницы, ужасно боясь, чтобы
не услыхала меня из кухни Агафья.
— А вот с этой-то самой минуты я тебя теперь навек раскусила! — вскочила вдруг с места Татьяна Павловна, и так даже неожиданно, что я
совсем и
не приготовился, — да ты, мало того, что тогда был лакеем, ты и теперь лакей, лакейская душа у тебя!
Безо всякого сомнения, нам вешаться друг другу на шею
совсем ни к чему, но можно расстаться, так сказать, взаимно уважая друг друга,
не правда ли, а?
— Друг мой, я готов за это тысячу раз просить у тебя прощения, ну и там за все, что ты на мне насчитываешь, за все эти годы твоего детства и так далее, но, cher enfant, что же из этого выйдет? Ты так умен, что
не захочешь сам очутиться в таком глупом положении. Я уже и
не говорю о том, что даже до сей поры
не совсем понимаю характер твоих упреков: в самом деле, в чем ты, собственно, меня обвиняешь? В том, что родился
не Версиловым? Или нет? Ба! ты смеешься презрительно и махаешь руками, стало быть, нет?
Зато есть у меня в Петербурге и несколько мест счастливых, то есть таких, где я почему-нибудь бывал когда-нибудь счастлив, — и что же, я берегу эти места и
не захожу в них как можно дольше нарочно, чтобы потом, когда буду уже
совсем один и несчастлив, зайти погрустить и припомнить.
Скоро мне наскучило и ухо привыкло, так что я хоть и продолжал слушать, но механически, а иногда и
совсем забывая, что слушаю, как вдруг произошло что-то чрезвычайное, точно как бы кто-то соскочил со стула обеими ногами или вдруг вскочил с места и затопал; затем раздался стон и вдруг крик, даже и
не крик, а визг, животный, озлобленный и которому уже все равно, услышат чужие или нет.
Но, разглядев две наши отворенные двери, проворно притворила свою, оставив щелку и из нее прислушиваясь на лестницу до тех пор, пока
не замолкли
совсем шаги убежавшей вниз Оли. Я вернулся к моему окну. Все затихло. Случай пустой, а может быть, и смешной, и я перестал об нем думать.
Уже раза два раздался его громкий хохот и, наверно,
совсем неуместно, потому что рядом с его голосом, а иногда и побеждая его голос, раздавались голоса обеих женщин, вовсе
не выражавшие веселости, и преимущественно молодой женщины, той, которая давеча визжала: она говорила много, нервно, быстро, очевидно что-то обличая и жалуясь, ища суда и судьи.
Вскочив в спальню и наткнувшись на кровать, я тотчас заметил, что есть дверь из спальни в кухню, стало быть был исход из беды и можно было убежать
совсем, но — о ужас! — дверь была заперта на замок, а в щелке ключа
не было.
Ну так поверьте же мне, честью клянусь вам, нет этого документа в руках у него, а может быть, и
совсем ни у кого нет; да и
не способен он на такие пронырства, грех вам и подозревать.
— Эх, ce petit espion. Во-первых, вовсе и
не espion, потому что это я, я его настояла к князю поместить, а то он в Москве помешался бы или помер с голоду, — вот как его аттестовали оттуда; и главное, этот грубый мальчишка даже
совсем дурачок, где ему быть шпионом?
— Мне-то
не знать? Да я же и нянчила этого ребенка в Луге. Слушай, брат: я давно вижу, что ты
совсем ни про что
не знаешь, а между тем оскорбляешь Андрея Петровича, ну и маму тоже.
Всего более волновало меня мое собственное положение, что вот уже я «порвал», и чемодан мой со мной, и я
не дома, и начал
совсем все новое.
Я, и выйдя, оставил ее в этом удивлении, припомнил я; «глаза ее, однако,
не совсем черные… ресницы лишь очень черны, оттого и глаза кажутся так темны…»
Да и все в ней отзывалось какой-то желтизной: кожа на лице и руках походила на пергамент; темненькое платье ее от ветхости тоже
совсем пожелтело, а один ноготь, на указательном пальце правой руки,
не знаю почему, был залеплен желтым воском тщательно и аккуратно.
И верите ли тому: боялась я ее, совсем-таки боялась, давно боялась; и хочу иной раз заныть, да
не смею при ней.
Как услыхала она про Версилова, так на него и накинулась, в исступлении вся, говорит-говорит, смотрю я на нее и дивлюсь: ни с кем она, молчаливая такая, так
не говорит, а тут еще с незнакомым
совсем человеком?
Сколько я раз на этот гвоздь у вас в стене присматривалась, что от зеркала у вас остался, — невдомек мне,
совсем невдомек, ни вчера, ни прежде, и
не думала я этого
не гадала вовсе, и от Оли
не ожидала
совсем.
Он
не договорил и очень неприятно поморщился. Часу в седьмом он опять уехал; он все хлопотал. Я остался наконец один-одинехонек. Уже рассвело. Голова у меня слегка кружилась. Мне мерещился Версилов: рассказ этой дамы выдвигал его
совсем в другом свете. Чтоб удобнее обдумать, я прилег на постель Васина так, как был, одетый и в сапогах, на минутку,
совсем без намерения спать — и вдруг заснул, даже
не помню, как и случилось. Я проспал почти четыре часа; никто-то
не разбудил меня.
— Да еще же бы нет! — вскричал наконец Васин (он все продолжал улыбаться, нисколько
не удивляясь на меня), — да это так ведь и бывает всегда, почти со всеми, и первым даже делом; только в этом никто
не признается, да и
не надо
совсем признаваться, потому что, во всяком случае, это пройдет и из этого ничего
не будет.
То есть я говорю красивый, как и все про него точно так же говорили, но что-то было в этом молодом и красивом лице
не совсем привлекательное.
Впрочем, сюртук мой был еще
не совсем скверен, но, попав к князю, я вспомнил о предложении Версилова сшить себе платье.
— Милый мой мальчик, да за что ты меня так любишь? — проговорил он, но уже
совсем другим голосом. Голос его задрожал, и что-то зазвенело в нем
совсем новое, точно и
не он говорил.
Поражало меня тоже, что он больше любил сам приходить ко мне, так что я наконец ужасно редко стал ходить к маме, в неделю раз,
не больше, особенно в самое последнее время, когда я уж
совсем завертелся.
Повторяю, князь был ужасно необразован. Я даже повернулся с досады на диване, хоть и
не совсем был согласен с Версиловым. Версилов слишком понял, что князь показывает зубы.
Сидя у ней, мне казалось как-то
совсем и немыслимым заговорить про это, и, право, глядя на нее, мне приходила иногда в голову нелепая мысль: что она, может быть, и
не знает
совсем про это родство, — до того она так держала себя со мной.
— Ты
не знаешь, Лиза, я хоть с ним давеча и поссорился, — если уж тебе пересказывали, — но, ей-Богу, я люблю его искренно и желаю ему тут удачи. Мы давеча помирились. Когда мы счастливы, мы так добры… Видишь, в нем много прекрасных наклонностей… и гуманность есть… Зачатки по крайней мере… а у такой твердой и умной девушки в руках, как Версилова, он
совсем бы выровнялся и стал бы счастлив. Жаль, что некогда… да проедем вместе немного, я бы тебе сообщил кое-что…
Ваш портрет
совсем на вас
не похож: у вас глаза
не темные, а светлые, и только от длинных ресниц кажутся темными.