Неточные совпадения
Я выдумал это уже в шестом классе гимназии, и хоть вскорости несомненно убедился, что глуп, но все-таки не сейчас перестал глупить. Помню, что один из учителей — впрочем, он один и был — нашел, что я «полон мстительной и гражданской идеи». Вообще же приняли эту выходку с какою-то обидною для меня задумчивостью. Наконец, один из товарищей, очень едкий малый и с которым я всего только в год раз разговаривал, с серьезным видом, но несколько смотря в сторону,
сказал мне...
Он не то чтобы был начетчик или грамотей (хотя знал церковную службу всю и особенно житие некоторых святых, но более понаслышке), не то чтобы был вроде,
так сказать, дворового резонера, он просто был характера упрямого, подчас даже рискованного; говорил с амбицией, судил бесповоротно и, в заключение, «жил почтительно», — по собственному удивительному его выражению, — вот он каков был тогда.
Да, действительно, я еще не смыслю, хотя сознаюсь в этом вовсе не из гордости, потому что знаю, до какой степени глупа в двадцатилетнем верзиле
такая неопытность; только я
скажу этому господину, что он сам не смыслит, и докажу ему это.
Вот что он
сказал мне; и если это действительно было
так, то я принужден почесть его вовсе не
таким тогдашним глупым щенком, каким он сам себя для того времени аттестует.
(Я надеюсь, что читатель не до
такой степени будет ломаться, чтоб не понять сразу, об чем я хочу
сказать.)
Напротив,
скажу теперь вперед, что быть более чистой душой, и
так потом во всю жизнь, даже трудно себе и представить.
С мучительными родами этого ребенка кончилась красота моей матери, —
так по крайней мере мне
сказали: она быстро стала стареть и хилеть.
Наконец, чтобы перейти к девятнадцатому числу окончательно,
скажу пока вкратце и,
так сказать, мимолетом, что я застал их всех, то есть Версилова, мать и сестру мою (последнюю я увидал в первый раз в жизни), при тяжелых обстоятельствах, почти в нищете или накануне нищеты.
Я
сказал уже, что он остался в мечтах моих в каком-то сиянии, а потому я не мог вообразить, как можно было
так постареть и истереться всего только в девять каких-нибудь лет с тех пор: мне тотчас же стало грустно, жалко, стыдно.
Тем не менее старый князь очень ими интересовался и особенно любил одного из этих князей,
так сказать их старшего в роде — одного молодого офицера.
При этом оказалось, что ему ужасно желалось тоже сделать угодное Версилову,
так сказать первый шаг к нему, а Версилов позволил.
— Друг мой, это что-то шиллеровское! Я всегда удивлялся: ты краснощекий, с лица твоего прыщет здоровьем и —
такое, можно
сказать, отвращение от женщин! Как можно, чтобы женщина не производила в твои лета известного впечатления? Мне, mon cher, [Мой милый (франц.).] еще одиннадцатилетнему, гувернер замечал, что я слишком засматриваюсь в Летнем саду на статуи.
— Как, как вы
сказали? — привязался я, — не от всякого можно… именно
так! Не всякий стоит, чтобы на него обращать внимание, — превосходное правило! Именно я в нем нуждаюсь. Я это запишу. Вы, князь, говорите иногда премилые вещи.
— N'est-ce pas? [Не правда ли? (франц.)] Cher enfant, истинное остроумие исчезает, чем дальше, тем пуще. Eh, mais… C'est moi qui connaît les femmes! [А между тем… Я-то знаю женщин! (франц.)] Поверь, жизнь всякой женщины, что бы она там ни проповедовала, это — вечное искание, кому бы подчиниться…
так сказать, жажда подчиниться. И заметь себе — без единого исключения.
Ну, а эти девочки (elles sont charmantes [Они очаровательны (франц.).]) и их матери, которые приезжают в именины, —
так ведь они только свою канву привозят, а сами ничего не умеют
сказать.
—
Так вы не знали? — удивилась Версилова. — Olympe! князь не знал, что Катерина Николаевна сегодня будет. Мы к ней и ехали, мы думали, она уже с утренним поездом и давно дома. Сейчас только съехались у крыльца: она прямо с дороги и
сказала нам пройти к вам, а сама сейчас придет… Да вот и она!
И я повернулся и вышел. Мне никто не
сказал ни слова, даже князь; все только глядели. Князь мне передал потом, что я
так побледнел, что он «просто струсил».
–…второстепенный, которому предназначено послужить лишь материалом для более благородного племени, а не иметь своей самостоятельной роли в судьбах человечества. Ввиду этого, может быть и справедливого, своего вывода господин Крафт пришел к заключению, что всякая дальнейшая деятельность всякого русского человека должна быть этой идеей парализована,
так сказать, у всех должны опуститься руки и…
— Ошибка в том, что у Крафта не один логический вывод, а,
так сказать, вывод, обратившийся в чувство.
— Это именно
так, как вы
сказали! — обратился я вдруг к нему, разбивая лед и начиная вдруг говорить.
Я твердо был уверен в себе, что им идею мою не выдам и не
скажу; но они (то есть опять-таки они или вроде них) могли мне сами
сказать что-нибудь, отчего я бы сам разочаровался в моей идее, даже и не заикаясь им про нее.
Скажите, что я отвечу этому чистокровному подлецу на вопрос: «Почему он непременно должен быть благородным?» И особенно теперь, в наше время, которое вы
так переделали.
Вы
скажете, что я тогда и сам поумнею; но жена-то что
скажет о
таком разумном муже, если сколько-нибудь себя уважает?
— Тут причина ясная: они выбирают Бога, чтоб не преклоняться перед людьми, — разумеется, сами не ведая, как это в них делается: преклониться пред Богом не
так обидно. Из них выходят чрезвычайно горячо верующие — вернее
сказать, горячо желающие верить; но желания они принимают за самую веру. Из этаких особенно часто бывают под конец разочаровывающиеся. Про господина Версилова я думаю, что в нем есть и чрезвычайно искренние черты характера. И вообще он меня заинтересовал.
— Послушайте, —
сказал я, озадаченный
такою неожиданною новостью, — что же я буду теперь с этим письмом делать? Как мне поступить?
— Нет, не имеет. Я небольшой юрист. Адвокат противной стороны, разумеется, знал бы, как этим документом воспользоваться, и извлек бы из него всю пользу; но Алексей Никанорович находил положительно, что это письмо, будучи предъявлено, не имело бы большого юридического значения,
так что дело Версилова могло бы быть все-таки выиграно. Скорее же этот документ представляет,
так сказать, дело совести…
— Я
так и предчувствовал, —
сказал я, — что от вас все-таки не узнаю вполне. Остается одна надежда на Ахмакову. На нее-то я и надеялся. Может быть, пойду к ней, а может быть, нет.
— Мне в вас нравится, Крафт, то, что вы —
такой вежливый человек, —
сказал я вдруг.
Я решаюсь,
так сказать, открыть ее читателю, и тоже для ясности дальнейшего изложения.
— Вы уверяете, что слышали, а между тем вы ничего не слышали. Правда, в одном и вы справедливы: если я
сказал, что это дело «очень простое», то забыл прибавить, что и самое трудное. Все религии и все нравственности в мире сводятся на одно: «Надо любить добродетель и убегать пороков». Чего бы, кажется, проще? Ну-тка, сделайте-ка что-нибудь добродетельное и убегите хоть одного из ваших пороков, попробуйте-ка, — а?
Так и тут.
Скажут, глупо
так жить: зачем не иметь отеля, открытого дома, не собирать общества, не иметь влияния, не жениться? Но чем же станет тогда Ротшильд? Он станет как все. Вся прелесть «идеи» исчезнет, вся нравственная сила ее. Я еще в детстве выучил наизусть монолог Скупого рыцаря у Пушкина; выше этого, по идее, Пушкин ничего не производил! Тех же мыслей я и теперь.
«Идея» утешала в позоре и ничтожестве; но и все мерзости мои тоже как бы прятались под идею; она,
так сказать, все облегчала, но и все заволакивала передо мной; но
такое неясное понимание случаев и вещей, конечно, может вредить даже и самой «идее», не говоря о прочем.
Я обыкновенно входил молча и угрюмо, смотря куда-нибудь в угол, а иногда входя не здоровался. Возвращался же всегда ранее этого раза, и мне подавали обедать наверх. Войдя теперь, я вдруг
сказал: «Здравствуйте, мама», чего никогда прежде не делывал, хотя как-то все-таки, от стыдливости, не мог и в этот раз заставить себя посмотреть на нее, и уселся в противоположном конце комнаты. Я очень устал, но о том не думал.
— Сегодня? —
так и вздрогнула вся Татьяна Павловна, — да быть же того не может, он бы
сказал. Он тебе
сказал? — повернулась она к матери.
— Ах, нет, что сегодня, про то не
сказал. Да я всю неделю
так боюсь. Хоть бы проиграть, я бы помолилась, только бы с плеч долой, да опять по-прежнему.
—
Так не
сказал же и вам, мама! — воскликнул я. — Каков человечек! Вот образец его равнодушия и высокомерия; что я говорил сейчас?
Он всю жизнь свою, каждый день может быть, мечтал с засосом и с умилением о полнейшей праздности,
так сказать, доводя идеал до абсолюта — до бесконечной независимости, до вечной свободы мечты и праздного созерцания.
Что
такое хотелось мне тогда
сказать вам — забыл конечно, и тогда не знал, но я пламенно желал вас увидеть как можно скорей.
Безо всякого сомнения, нам вешаться друг другу на шею совсем ни к чему, но можно расстаться,
так сказать, взаимно уважая друг друга, не правда ли, а?
— Насчет Макара Ивановича? Макар Иванович — это, как ты уже знаешь, дворовый человек,
так сказать, пожелавший некоторой славы…
Вообще они, когда ничего не говорят — всего хуже, а это был мрачный характер, и, признаюсь, я не только не доверял ему, призывая в кабинет, но ужасно даже боялся: в этой среде есть характеры, и ужасно много, которые заключают в себе,
так сказать, олицетворение непорядочности, а этого боишься пуще побоев.
Я, конечно, предлагал их в ту минуту искренно и,
так сказать, с первым пылом, но потом, по прошествии столь многих минут, я, естественно, мог одуматься… и рассчитывал, что он по крайней мере меня пощадит… или,
так сказать, нас пощадит, нас с нею, подождет хоть по крайней мере.
— Постой, не кричи, тетка не любит.
Скажи ты мне, ведь с этим самым князем Сокольским Версилов тягается о наследстве? В
таком случае это будет уже совершенно новый и оригинальный способ выигрывать тяжбы — убивая противников на дуэли.
«Покажи мне свою комнату, и я узнаю твой характер» — право, можно бы
так сказать.
— То есть, позвольте-с… вот человек состоит,
так сказать, при собственном капитале…
— Что это?.. Про какой документ говорите вы? — смутилась Катерина Николаевна, и даже до того, что побледнела, или, может быть,
так мне показалось. Я понял, что слишком уже много
сказал.
Так, конечно, не говорят с женщинами, да еще с
такими женщинами, — вернее
сказать, с
такою женщиной, потому что Татьяну Павловну я не считал.
Может быть, никак нельзя
сказать в лицо женщине
такого разряда: «Наплевать на ваши интриги», но я
сказал это и был именно этим-то и доволен.
— Да, да, — перебил я, — но утешительно по крайней мере то, что всегда, в
таких случаях, оставшиеся в живых, судьи покойного, могут
сказать про себя: «хоть и застрелился человек, достойный всякого сожаления и снисхождения, но все же остались мы, а стало быть, тужить много нечего».
Мне действительно захотелось было
сказать что-нибудь позлее, в отместку за Крафта; я и
сказал как удалось; но любопытно, что он принял было сначала мою мысль о том, что «остались
такие, как мы», за серьезную. Но
так или нет, а все-таки он во всем был правее меня, даже в чувствах. Сознался я в этом без всякого неудовольствия, но решительно почувствовал, что не люблю его.