Неточные совпадения
Замечу, что мою мать я, вплоть до прошлого года, почти
не знал вовсе; с детства меня
отдали в люди, для комфорта Версилова, об чем, впрочем, после; а потому я никак
не могу представить себе, какое у нее могло быть в то время лицо.
Об месте этом они меня и
не спрашивали, а просто
отдали меня на него, кажется, в самый первый день, как я приехал.
Я воображал тысячу раз, как я приступлю: я вдруг очутываюсь, как с неба спущенный, в одной из двух столиц наших (я выбрал для начала наши столицы, и именно Петербург, которому, по некоторому расчету,
отдал преимущество); итак, я спущен с неба, но совершенно свободный, ни от кого
не завишу, здоров и имею затаенных в кармане сто рублей для первоначального оборотного капитала.
Тогда —
не от скуки и
не от бесцельной тоски, а оттого, что безбрежно пожелаю большего, — я
отдам все мои миллионы людям; пусть общество распределит там все мое богатство, а я — я вновь смешаюсь с ничтожеством!
И
не половину бы
отдал, потому что тогда вышла бы одна пошлость: я стал бы только вдвое беднее и больше ничего; но именно все, все до копейки, потому что, став нищим, я вдруг стал бы вдвое богаче Ротшильда!
Я было стал
отдавать Николаю Семеновичу, чтоб обеспечить его, мои шестьдесят рублей на руки, но он
не взял; впрочем, он знал, что у меня есть деньги, и верил мне.
— Кстати, Софи,
отдай немедленно Аркадию его шестьдесят рублей; а ты, мой друг,
не сердись за торопливость расчета. Я по лицу твоему угадываю, что у тебя в голове какое-то предприятие и что ты нуждаешься… в оборотном капитале… или вроде того.
Затем я изложил ему, что тяжба уже выиграна, к тому же ведется
не с князем Сокольским, а с князьями Сокольскими, так что если убит один князь, то остаются другие, но что, без сомнения, надо будет
отдалить вызов на срок апелляции (хотя князья апеллировать и
не будут), но единственно для приличия.
Но,
отдавая справедливость Ефиму (который, вероятно, в ту минуту думал, что я иду по улице и ругаюсь), — я все-таки ничего
не уступил из убеждений, как
не уступлю до сих пор.
Слышалась борьба, какие-то слова, частые, быстрые: «
Не хочу,
не хочу,
отдайте, сейчас
отдайте!» — или что-то в этом роде —
не могу совершенно припомнить.
— Вы говорите: Версилову десять тысяч. Если я беру у вас теперь, то, конечно, эти деньги пойдут в зачет двадцати тысяч Версилова; я иначе
не допускаю. Но… но я наверно и сам
отдам… Да неужели же вы думаете, что Версилов к вам ходит за деньгами?
Он произвел на меня такое грязное и смутное впечатление, что, выйдя, я даже старался
не думать и только отплевался. Идея о том, что князь мог говорить с ним обо мне и об этих деньгах, уколола меня как булавкой. «Выиграю и
отдам сегодня же», — подумал я решительно.
— Лиза, я сам знаю, но… Я знаю, что это — жалкое малодушие, но… это — только пустяки и больше ничего! Видишь, я задолжал, как дурак, и хочу выиграть, только чтоб
отдать. Выиграть можно, потому что я играл без расчета, на ура, как дурак, а теперь за каждый рубль дрожать буду…
Не я буду, если
не выиграю! Я
не пристрастился; это
не главное, это только мимолетное, уверяю тебя! Я слишком силен, чтоб
не прекратить, когда хочу.
Отдам деньги, и тогда ваш нераздельно, и маме скажи, что
не выйду от вас…
Клянусь, если б оно было у меня в ту минуту в кармане, я бы вынул и
отдал ей; но его со мною
не было, оно было на квартире.
Повторяю, я еще
не видал его в таком возбуждении, хотя лицо его было весело и сияло светом; но я заметил, что когда он вынимал из портмоне два двугривенных, чтоб
отдать офицеру, то у него дрожали руки, а пальцы совсем
не слушались, так что он наконец попросил меня вынуть и дать поручику; я забыть этого
не могу.
Теперь мне понятно: он походил тогда на человека, получившего дорогое, любопытное и долго ожидаемое письмо и которое тот положил перед собой и нарочно
не распечатывает, напротив, долго вертит в руках, осматривает конверт, печать, идет распорядиться в другую комнату,
отдаляет, одним словом, интереснейшую минуту, зная, что она ни за что
не уйдет от него, и все это для большей полноты наслаждения.
Я вот денег моих сей же час решусь, и чины
отдам, и кавалерию всю сей же час на стол сложу, а от трубки табаку, вот уже десятый год бьюсь, отстать
не могу.
Та,
не откладывая, тут же вынула портмоне и стала
отдавать деньги, причем тотчас подвернулся мичман и протянул было руку получить, но Татьяна Павловна почти ударом отбила его руку в сторону и обратилась к Марье.
Думала: «При людях-то возгордится и простит,
отдаст дом сиротам», только
не так оно вышло.
Обступили его погорельцы, взвыли — обещал помочь и приказ
отдал, а потом призвал управляющего и все отменил: «
Не надоть, говорит, ничего давать» — и
не сказал за что.
Она
не сказала ни словечка, а только
отдала бумажку и убежала назад.
— Позвольте, Ламберт; я прямо требую от вас сейчас же десять рублей, — рассердился вдруг мальчик, так что даже весь покраснел и оттого стал почти вдвое лучше, — и
не смейте никогда говорить глупостей, как сейчас Долгорукому. Я требую десять рублей, чтоб сейчас
отдать рубль Долгорукому, а на остальные куплю Андрееву тотчас шляпу — вот сами увидите.
— Я его
не мою и так немытым и
отдаю внаем Ламберту для раздробления чужих голов в щекотливых для Ламберта случаях.
Русская женщина все разом
отдает, коль полюбит, — и мгновенье, и судьбу, и настоящее, и будущее: экономничать
не умеют, про запас
не прячут, и красота их быстро уходит в того, кого любят.
Золотой век — мечта самая невероятная из всех, какие были, но за которую люди
отдавали всю жизнь свою и все свои силы, для которой умирали и убивались пророки, без которой народы
не хотят жить и
не могут даже и умереть!
— Напишите вексель — вот бумага. Затем пойдете и достанете денег, а я буду ждать, но неделю —
не больше. Деньги принесете —
отдам вексель и тогда и письмо
отдам.
Неточные совпадения
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам
отдаю.
Я думал уж о форме плана // И как героя назову; // Покамест моего романа // Я кончил первую главу; // Пересмотрел всё это строго; // Противоречий очень много, // Но их исправить
не хочу; // Цензуре долг свой заплачу // И журналистам на съеденье // Плоды трудов моих
отдам; // Иди же к невским берегам, // Новорожденное творенье, // И заслужи мне славы дань: // Кривые толки, шум и брань!
Высокой страсти
не имея // Для звуков жизни
не щадить, //
Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему //
Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его
не мог // И земли
отдавал в залог.
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И в сторону свой путь направим, // Чтоб
не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о том два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, //
Не дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму
отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.
— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то есть он рассчитывал, что она
не нужна, и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями, чем
отдать ее. Обычай для меня — святыня.