Неточные совпадения
Конечно, я к себе из него применяю
лишь одну осторожность и хитрость, а воровать
не намерен.
— Друг мой, если хочешь, никогда
не была, — ответил он мне, тотчас же скривившись в ту первоначальную, тогдашнюю со мной манеру, столь мне памятную и которая так бесила меня: то есть, по-видимому, он само искреннее простодушие, а смотришь — все в нем
одна лишь глубочайшая насмешка, так что я иной раз никак
не мог разобрать его лица, — никогда
не была! Русская женщина — женщиной никогда
не бывает.
Но на моей стороне была идея и верное чувство, на его —
один лишь практический вывод: что так никогда
не делается.
Я был у ней доселе всего
лишь один раз, в начале моего приезда из Москвы, по какому-то поручению от матери, и помню: зайдя и передав порученное, ушел через минуту, даже и
не присев, а она и
не попросила.
«Скажет и сделает — вот ведь главное, — прибавил Васин, — а между тем тут совсем
не сила убеждения, а
лишь одна самая легкомысленная впечатлительность.
Да, эта последняя мысль вырвалась у меня тогда, и я даже
не заметил ее. Вот какие мысли, последовательно
одна за другой, пронеслись тогда в моей голове, и я был чистосердечен тогда с собой: я
не лукавил,
не обманывал сам себя; и если чего
не осмыслил тогда в ту минуту, то потому
лишь, что ума недостало, а
не из иезуитства пред самим собой.
Из отрывков их разговора и из всего их вида я заключил, что у Лизы накопилось страшно много хлопот и что она даже часто дома
не бывает из-за своих дел: уже в
одной этой идее о возможности «своих дел» как бы заключалось для меня нечто обидное; впрочем, все это были
лишь больные, чисто физиологические ощущения, которые
не стоит описывать.
И еще скажу: благообразия
не имеют, даже
не хотят сего; все погибли, и только каждый хвалит свою погибель, а обратиться к единой истине
не помыслит; а жить без Бога —
одна лишь мука.
Остался у ней в живых
один лишь старшенький мальчик, и уж
не надышит она над ним, трепещет.
Но из слов моих все-таки выступило ясно, что я из всех моих обид того рокового дня всего более запомнил и держал на сердце
лишь обиду от Бьоринга и от нее: иначе я бы
не бредил об этом
одном у Ламберта, а бредил бы, например, и о Зерщикове; между тем оказалось
лишь первое, как узнал я впоследствии от самого Ламберта.
Я просидел
один, обдумывая часа полтора;
не обдумывая, впрочем, а
лишь задумавшись.
Вот эссенция моих вопросов или, лучше сказать, биений сердца моего, в те полтора часа, которые я просидел тогда в углу на кровати, локтями в колена, а ладонями подпирая голову. Но ведь я знал, я знал уже и тогда, что все эти вопросы — совершенный вздор, а что влечет меня
лишь она, — она и она
одна! Наконец-то выговорил это прямо и прописал пером на бумаге, ибо даже теперь, когда пишу, год спустя,
не знаю еще, как назвать тогдашнее чувство мое по имени!
Он
не преследовал, конечно, потому, что под рукой
не случилось другого извозчика, и я успел скрыться из глаз его. Я же доехал
лишь до Сенной, а там встал и отпустил сани. Мне ужасно захотелось пройтись пешком. Ни усталости, ни большой опьянелости я
не чувствовал, а была
лишь одна только бодрость; был прилив сил, была необыкновенная способность на всякое предприятие и бесчисленные приятные мысли в голове.
Я
не про войну
лишь одну говорю и
не про Тюильри; я и без того знал, что все прейдет, весь лик европейского старого мира — рано ли, поздно ли; но я, как русский европеец,
не мог допустить того.
Одна Россия живет
не для себя, а для мысли, и согласись, мой друг, знаменательный факт, что вот уже почти столетие, как Россия живет решительно
не для себя, а для
одной лишь Европы!
Так как мы проговорили тогда весь вечер и просидели до ночи, то я и
не привожу всех речей, но передам
лишь то, что объяснило мне наконец
один загадочный пункт в его жизни.
Но что мучило меня до боли (мимоходом, разумеется, сбоку, мимо главного мучения) — это было
одно неотвязчивое, ядовитое впечатление — неотвязчивое, как ядовитая, осенняя муха, о которой
не думаешь, но которая вертится около вас, мешает вам и вдруг пребольно укусит. Это было
лишь воспоминание,
одно происшествие, о котором я еще никому на свете
не сказывал. Вот в чем дело, ибо надобно же и это где-нибудь рассказать.
О! я
не стану описывать мои чувства, да и некогда мне, но отмечу
лишь одно: может быть, никогда
не переживал я более отрадных мгновений в душе моей, как в те минуты раздумья среди глубокой ночи, на нарах, под арестом.
— Ни с места! — завопил он, рассвирепев от плевка, схватив ее за плечо и показывая револьвер, — разумеется для
одной лишь острастки. — Она вскрикнула и опустилась на диван. Я ринулся в комнату; но в ту же минуту из двери в коридор выбежал и Версилов. (Он там стоял и выжидал.)
Не успел я мигнуть, как он выхватил револьвер у Ламберта и из всей силы ударил его револьвером по голове. Ламберт зашатался и упал без чувств; кровь хлынула из его головы на ковер.
Замечу кстати, что прежде, в довольно недавнее прошлое, всего
лишь поколение назад, этих интересных юношей можно было и
не столь жалеть, ибо в те времена они почти всегда кончали тем, что с успехом примыкали впоследствии к нашему высшему культурному слою и сливались с ним в
одно целое.
Работа неблагодарная и без красивых форм. Да и типы эти, во всяком случае, — еще дело текущее, а потому и
не могут быть художественно законченными. Возможны важные ошибки, возможны преувеличения, недосмотры. Во всяком случае, предстояло бы слишком много угадывать. Но что делать, однако ж, писателю,
не желающему писать
лишь в
одном историческом роде и одержимому тоской по текущему? Угадывать и… ошибаться.
Неточные совпадения
Стародум. Как! А разве тот счастлив, кто счастлив
один? Знай, что, как бы он знатен ни был, душа его прямого удовольствия
не вкушает. Вообрази себе человека, который бы всю свою знатность устремил на то только, чтоб ему
одному было хорошо, который бы и достиг уже до того, чтоб самому ему ничего желать
не оставалось. Ведь тогда вся душа его занялась бы
одним чувством,
одною боязнию: рано или поздно сверзиться. Скажи ж, мой друг, счастлив ли тот, кому нечего желать, а
лишь есть чего бояться?
Предстояло атаковать на пути гору Свистуху; скомандовали: в атаку! передние ряды отважно бросились вперед, но оловянные солдатики за ними
не последовали. И так как на лицах их,"ради поспешения", черты были нанесены
лишь в виде абриса [Абрис (нем.) — контур, очертание.] и притом в большом беспорядке, то издали казалось, что солдатики иронически улыбаются. А от иронии до крамолы —
один шаг.
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В
одно собранье // Он едет;
лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его
не видят, с ним ни слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице
лишь гнева след…
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, //
Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет
одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке
не подходит; // Всё да да нет;
не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским
не внемлет, // Где Терпсихоре
лишь одной // Дивится зритель молодой // (Что было также в прежни леты, // Во время ваше и мое), //
Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.