Неточные совпадения
Первый же роман произошел еще тринадцать лет назад, и есть почти даже и
не роман, а
лишь один момент из первой юности моего героя.
Теперь же скажу об этом «помещике» (как его у нас называли, хотя он всю жизнь совсем почти
не жил в своем поместье)
лишь то, что это был странный тип, довольно часто, однако, встречающийся, именно тип человека
не только дрянного и развратного, но вместе с тем и бестолкового, — но из таких, однако, бестолковых, которые умеют отлично обделывать свои имущественные делишки, и только, кажется,
одни эти.
Ведь знал же я
одну девицу, еще в запрошлом «романтическом» поколении, которая после нескольких лет загадочной любви к
одному господину, за которого, впрочем, всегда могла выйти замуж самым спокойным образом, кончила, однако же, тем, что сама навыдумала себе непреодолимые препятствия и в бурную ночь бросилась с высокого берега, похожего на утес, в довольно глубокую и быструю реку и погибла в ней решительно от собственных капризов, единственно из-за того, чтобы походить на шекспировскую Офелию, и даже так, что будь этот утес, столь давно ею намеченный и излюбленный,
не столь живописен, а будь на его месте
лишь прозаический плоский берег, то самоубийства, может быть,
не произошло бы вовсе.
Митя действительно переехал к этому двоюродному дяде, но собственного семейства у того
не было, а так как сам он, едва
лишь уладив и обеспечив свои денежные получения с своих имений, немедленно поспешил опять надолго в Париж, то ребенка и поручил
одной из своих двоюродных теток,
одной московской барыне.
Была в нем
одна лишь черта, которая во всех классах гимназии, начиная с низшего и даже до высших, возбуждала в его товарищах постоянное желание подтрунить над ним, но
не из злобной насмешки, а потому, что это было им весело.
Конечно, все это
лишь древняя легенда, но вот и недавняя быль:
один из наших современных иноков спасался на Афоне, и вдруг старец его повелел ему оставить Афон, который он излюбил как святыню, как тихое пристанище, до глубины души своей, и идти сначала в Иерусалим на поклонение святым местам, а потом обратно в Россию, на север, в Сибирь: «Там тебе место, а
не здесь».
Многие из «высших» даже лиц и даже из ученейших, мало того, некоторые из вольнодумных даже лиц, приходившие или по любопытству, или по иному поводу, входя в келью со всеми или получая свидание наедине, ставили себе в первейшую обязанность, все до единого, глубочайшую почтительность и деликатность во все время свидания, тем более что здесь денег
не полагалось, а была
лишь любовь и милость с
одной стороны, а с другой — покаяние и жажда разрешить какой-нибудь трудный вопрос души или трудный момент в жизни собственного сердца.
«Знаю я, говорю, Никитушка, где ж ему и быть, коль
не у Господа и Бога, только здесь-то, с нами-то его теперь, Никитушка, нет, подле-то, вот как прежде сидел!» И хотя бы я только взглянула на него
лишь разочек, только
один разочек на него мне бы опять поглядеть, и
не подошла бы к нему,
не промолвила, в углу бы притаилась, только бы минуточку едину повидать, послыхать его, как он играет на дворе, придет, бывало, крикнет своим голосочком: «Мамка, где ты?» Только б услыхать-то мне, как он по комнате своими ножками пройдет разик, всего бы только разик, ножками-то своими тук-тук, да так часто, часто, помню, как, бывало, бежит ко мне, кричит да смеется, только б я его ножки-то услышала, услышала бы, признала!
— Да если б и теперь был
один лишь церковно-общественный суд, то и теперь бы церковь
не посылала на каторгу или на смертную казнь. Преступление и взгляд на него должны бы были несомненно тогда измениться, конечно мало-помалу,
не вдруг и
не сейчас, но, однако, довольно скоро… — спокойно и
не смигнув глазом произнес Иван Федорович.
Теперь же церковь,
не имея никакого деятельного суда, а имея
лишь возможность
одного нравственного осуждения, от деятельной кары преступника и сама удаляется.
Опуская главную суть разговора, приведу
лишь одно любопытнейшее замечание, которое у этого господчика вдруг вырвалось: «Мы, — сказал он, — собственно этих всех социалистов — анархистов, безбожников и революционеров —
не очень-то и опасаемся; мы за ними следим, и ходы их нам известны.
Из той ватаги гулявших господ как раз оставался к тому времени в городе
лишь один участник, да и то пожилой и почтенный статский советник, обладавший семейством и взрослыми дочерьми и который уж отнюдь ничего бы
не стал распространять, если бы даже что и было; прочие же участники, человек пять, на ту пору разъехались.
Не пьянствую я, а
лишь «лакомствую», как говорит твой свинья Ракитин, который будет статским советником и все будет говорить «лакомствую». Садись. Я бы взял тебя, Алешка, и прижал к груди, да так, чтобы раздавить, ибо на всем свете… по-настоящему… по-на-сто-яще-му… (вникни! вникни!) люблю только
одного тебя!
Слушай: если два существа вдруг отрываются от всего земного и летят в необычайное, или по крайней мере
один из них, и пред тем, улетая или погибая, приходит к другому и говорит: сделай мне то и то, такое, о чем никогда никого
не просят, но о чем можно просить
лишь на смертном одре, — то неужели же тот
не исполнит… если друг, если брат?
— А коли я уж
не христианин, то, значит, я и
не солгал мучителям, когда они спрашивали: «Христианин я или
не христианин», ибо я уже был самим Богом совлечен моего христианства, по причине
одного лишь замысла и прежде чем даже слово успел мое молвить мучителям.
Говорил он о многом, казалось, хотел бы все сказать, все высказать еще раз, пред смертною минутой, изо всего недосказанного в жизни, и
не поучения
лишь одного ради, а как бы жаждая поделиться радостью и восторгом своим со всеми и вся, излиться еще раз в жизни сердцем своим…
Бывали, однако, очень редкие случаи, что и он разговорится с прибывшими, но большею частию произносил
одно лишь какое-нибудь странное слово, задававшее всегда посетителю большую загадку, и затем уже, несмотря ни на какие просьбы,
не произносил ничего в объяснение.
Мальчик молча и задорно ждал
лишь одного, что вот теперь Алеша уж несомненно на него бросится; видя же, что тот даже и теперь
не бросается, совершенно озлился, как зверенок: он сорвался с места и кинулся сам на Алешу, и
не успел тот шевельнуться, как злой мальчишка, нагнув голову и схватив обеими руками его левую руку, больно укусил ему средний ее палец.
— Сам понимаешь, значит, для чего. Другим
одно, а нам, желторотым, другое, нам прежде всего надо предвечные вопросы разрешить, вот наша забота. Вся молодая Россия только
лишь о вековечных вопросах теперь и толкует. Именно теперь, как старики все полезли вдруг практическими вопросами заниматься. Ты из-за чего все три месяца глядел на меня в ожидании? Чтобы допросить меня: «Како веруеши али вовсе
не веруеши?» — вот ведь к чему сводились ваши трехмесячные взгляды, Алексей Федорович, ведь так?
О, по моему, по жалкому, земному эвклидовскому уму моему, я знаю
лишь то, что страдание есть, что виновных нет, что все
одно из другого выходит прямо и просто, что все течет и уравновешивается, — но ведь это
лишь эвклидовская дичь, ведь я знаю же это, ведь жить по ней я
не могу же согласиться!
Скажи мне сам прямо, я зову тебя — отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего
лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и
не лги!
Уж по
одним вопросам этим,
лишь по чуду их появления, можно понимать, что имеешь дело
не с человеческим текущим умом, а с вековечным и абсолютным.
— Да стой, стой, — смеялся Иван, — как ты разгорячился. Фантазия, говоришь ты, пусть! Конечно, фантазия. Но позволь, однако: неужели ты в самом деле думаешь, что все это католическое движение последних веков есть и в самом деле
одно лишь желание власти для
одних только грязных благ? Уж
не отец ли Паисий так тебя учит?
Видишь: предположи, что нашелся хотя
один из всех этих желающих
одних только материальных и грязных благ — хоть
один только такой, как мой старик инквизитор, который сам ел коренья в пустыне и бесновался, побеждая плоть свою, чтобы сделать себя свободным и совершенным, но однако же, всю жизнь свою любивший человечество и вдруг прозревший и увидавший, что невелико нравственное блаженство достигнуть совершенства воли с тем, чтобы в то же время убедиться, что миллионы остальных существ Божиих остались устроенными
лишь в насмешку, что никогда
не в силах они будут справиться со своею свободой, что из жалких бунтовщиков никогда
не выйдет великанов для завершения башни, что
не для таких гусей великий идеалист мечтал о своей гармонии.
Не забудьте тоже притчи Господни, преимущественно по Евангелию от Луки (так я делал), а потом из Деяний апостольских обращение Савла (это непременно, непременно!), а наконец, и из Четьи-Миней хотя бы житие Алексея человека Божия и великой из великих радостной страдалицы, боговидицы и христоносицы матери Марии Египтяныни — и пронзишь ему сердце его сими простыми сказаниями, и всего-то
лишь час в неделю, невзирая на малое свое содержание,
один часок.
А надо заметить, что жил я тогда уже
не на прежней квартире, а как только подал в отставку, съехал на другую и нанял у
одной старой женщины, вдовы чиновницы, и с ее прислугой, ибо и переезд-то мой на сию квартиру произошел
лишь потому только, что я Афанасия в тот же день, как с поединка воротился, обратно в роту препроводил, ибо стыдно было в глаза ему глядеть после давешнего моего с ним поступка — до того наклонен стыдиться неприготовленный мирской человек даже иного справедливейшего своего дела.
Долго я ему
не верил, да и
не в
один раз поверил, а
лишь после того, как он три дня ходил ко мне и все мне в подробности рассказал.
«Господи! — мыслю про себя, — о почтении людей думает в такую минуту!» И до того жалко мне стало его тогда, что, кажись, сам бы разделил его участь,
лишь бы облегчить его. Вижу, он как исступленный. Ужаснулся я, поняв уже
не умом
одним, а живою душой, чего стоит такая решимость.
И неужели сие мечта, чтобы под конец человек находил свои радости
лишь в подвигах просвещения и милосердия, а
не в радостях жестоких, как ныне, — в объядении, блуде, чванстве, хвастовстве и завистливом превышении
одного над другим?
И между прибывающими были далеко
не из
одного лишь простонародья.
Никому-то, например, он
не сделал вреда, но вот: «Зачем-де его считают столь святым?» И
один лишь сей вопрос, повторяясь постепенно, породил наконец целую бездну самой ненасытимой злобы.
И знало же другое великое сердце другого великого существа, бывшего тут же, матери его, что
не для
одного лишь великого страшного подвига своего сошел он тогда, а что доступно сердцу его и простодушное немудрое веселие каких-нибудь темных, темных и нехитрых существ, ласково позвавших его на убогий брак их.
Тут, кстати, нужно обозначить
один твердый факт: он вполне был уверен, что Федор Павлович непременно предложит (если уж
не предложил) Грушеньке законный брак, и
не верил ни минуты, что старый сластолюбец надеется отделаться
лишь тремя тысячами.
Он вдруг порешил пойти к купцу Самсонову, покровителю Грушеньки, и предложить ему
один «план», достать от него под этот «план» разом всю искомую сумму; в плане своем с коммерческой стороны он
не сомневался нисколько, а сомневался
лишь в том, как посмотрит на его выходку сам Самсонов, если захочет взглянуть
не с
одной только коммерческой стороны.
Скажу
лишь одно: даже и
не спорило сердце его ни минуты.
В нужные минуты он ласково и подобострастно останавливал его и уговаривал,
не давал ему оделять, как «тогда», мужиков «цигарками и ренским вином» и, Боже сохрани, деньгами, и очень негодовал на то, что девки пьют ликер и едят конфеты: «Вшивость
лишь одна, Митрий Федорович, — говорил он, — я их коленком всякую напинаю, да еще за честь почитать прикажу — вот они какие!» Митя еще раз вспомянул про Андрея и велел послать ему пуншу.
«Что с ним?» — мельком подумал Митя и вбежал в комнату, где плясали девки. Но ее там
не было. В голубой комнате тоже
не было;
один лишь Калганов дремал на диване. Митя глянул за занавесы — она была там. Она сидела в углу, на сундуке, и, склонившись с руками и с головой на подле стоявшую кровать, горько плакала, изо всех сил крепясь и скрадывая голос, чтобы
не услышали. Увидав Митю, она поманила его к себе и, когда тот подбежал, крепко схватила его за руку.
— Господа, как жаль! Я хотел к ней на
одно лишь мгновение… хотел возвестить ей, что смыта, исчезла эта кровь, которая всю ночь сосала мне сердце, и что я уже
не убийца! Господа, ведь она невеста моя! — восторженно и благоговейно проговорил он вдруг, обводя всех глазами. — О, благодарю вас, господа! О, как вы возродили, как вы воскресили меня в
одно мгновение!.. Этот старик — ведь он носил меня на руках, господа, мыл меня в корыте, когда меня трехлетнего ребенка все покинули, был отцом родным!..
А надо
лишь то, что она призвала меня месяц назад, выдала мне три тысячи, чтоб отослать своей сестре и еще
одной родственнице в Москву (и как будто сама
не могла послать!), а я… это было именно в тот роковой час моей жизни, когда я… ну,
одним словом, когда я только что полюбил другую, ее, теперешнюю, вон она у вас теперь там внизу сидит, Грушеньку… я схватил ее тогда сюда в Мокрое и прокутил здесь в два дня половину этих проклятых трех тысяч, то есть полторы тысячи, а другую половину удержал на себе.
Она и подчинилась, о, давно уже подчинилась, и
лишь не могла ни за что перенести
одной только мысли, что мальчик ее «мало любит».
Илюша же и говорить
не мог. Он смотрел на Колю своими большими и как-то ужасно выкатившимися глазами, с раскрытым ртом и побледнев как полотно. И если бы только знал
не подозревавший ничего Красоткин, как мучительно и убийственно могла влиять такая минута на здоровье больного мальчика, то ни за что бы
не решился выкинуть такую штуку, какую выкинул. Но в комнате понимал это, может быть,
лишь один Алеша. Что же до штабс-капитана, то он весь как бы обратился в самого маленького мальчика.
— Как же бы я мог тогда прямее сказать-с?
Один лишь страх во мне говорил-с, да и вы могли осердиться. Я, конечно, опасаться мог, чтобы Дмитрий Федорович
не сделали какого скандалу, и самые эти деньги
не унесли, так как их все равно что за свои почитали, а вот кто же знал, что таким убивством кончится? Думал, они просто только похитят эти три тысячи рублей, что у барина под тюфяком лежали-с, в пакете-с, а они вот убили-с. Где же и вам угадать было, сударь?
Этот вопрос о пакете Фетюкович со своей стороны тоже предлагал всем, кого мог об этом спросить из свидетелей, с такою же настойчивостью, как и прокурор свой вопрос о разделе имения, и ото всех тоже получал
лишь один ответ, что пакета никто
не видал, хотя очень многие о нем слышали.
Важно и характерно было именно то обстоятельство, что отыскался хоть
один лишь факт, хоть
одно лишь, положим самое мелкое, доказательство, почти только намек на доказательство, но которое все же хоть капельку свидетельствовало, что действительно существовала эта ладонка, что были в ней полторы тысячи и что подсудимый
не лгал на предварительном следствии, когда в Мокром объявил, что эти полторы тысячи «были мои».
Это был характер гордый,
не выносящий презрения,
один из таких, которые, чуть
лишь заподозрят от кого презрение, — тотчас воспламеняются гневом и жаждой отпора.
У него же, у жениха этой девушки, и промелькнула прежде всех та насмешливая улыбка, которую она
лишь от него
одного не могла снести.
Правда, но кричал он тогда, когда еще
не было планов и преднамерения, а
лишь стояло
одно желание, созревало
лишь стремление.
В тот вечер, когда было написано это письмо, напившись в трактире «Столичный город», он, против обыкновения, был молчалив,
не играл на биллиарде, сидел в стороне, ни с кем
не говорил и
лишь согнал с места
одного здешнего купеческого приказчика, но это уже почти бессознательно, по привычке к ссоре, без которой, войдя в трактир, он уже
не мог обойтись.
Так ведь тот, лежачий-то, мог рассердиться, и из-за
одного только самосохранения поскорее объявить правду истинную: оба, дескать, участвовали, только я
не убивал, а
лишь дозволил и попустил, от страху.
Что сказать, как ответить — все это пока еще у него
не готово, но готово
лишь одно голословное отрицание: «В смерти отца
не виновен!» Вот пока наш забор, а там, за забором, мы, может быть, еще что и устроим, какую-нибудь баррикаду.