Неточные совпадения
Я хоть и
начну с девятнадцатого сентября, а все-таки вставлю слова два о том, кто я, где был до того, а
стало быть, и что могло быть у меня в голове хоть отчасти в то утро девятнадцатого сентября, чтоб было понятнее читателю, а может быть, и мне самому.
Наконец из калитки вышел какой-то чиновник, пожилой; судя по виду, спал, и его нарочно разбудили; не то что в халате, а так, в чем-то очень домашнем;
стал у калитки, заложил руки назад и
начал смотреть на меня, я — на него.
Потом, когда мы
стали опять пить, он
стал ее дразнить и ругать; она сидела без платья; он отнял платье, и когда она
стала браниться и просить платье, чтоб одеться, он
начал ее изо всей силы хлестать по голым плечам хлыстом.
В то время в выздоравливавшем князе действительно, говорят, обнаружилась склонность тратить и чуть не бросать свои деньги на ветер: за границей он
стал покупать совершенно ненужные, но ценные вещи, картины, вазы; дарить и жертвовать на Бог знает что большими кушами, даже на разные тамошние учреждения; у одного русского светского мота чуть не купил за огромную сумму, заглазно, разоренное и обремененное тяжбами имение; наконец, действительно будто бы
начал мечтать о браке.
Бесспорно, я ехал в Петербург с затаенным гневом: только что я сдал гимназию и
стал в первый раз свободным, я вдруг увидел, что дела Версилова вновь отвлекут меня от
начала дела на неизвестный срок!
Особенно счастлив я был, когда, ложась спать и закрываясь одеялом,
начинал уже один, в самом полном уединении, без ходящих кругом людей и без единого от них звука, пересоздавать жизнь на иной лад. Самая яростная мечтательность сопровождала меня вплоть до открытия «идеи», когда все мечты из глупых разом
стали разумными и из мечтательной формы романа перешли в рассудочную форму действительности.
— Нельзя, Татьяна Павловна, — внушительно ответил ей Версилов, — Аркадий, очевидно, что-то замыслил, и,
стало быть, надо ему непременно дать кончить. Ну и пусть его! Расскажет, и с плеч долой, а для него в том и главное, чтоб с плеч долой спустить.
Начинай, мой милый, твою новую историю, то есть я так только говорю: новую; не беспокойся, я знаю конец ее.
Стемнело наконец совсем; я
стал перед образом и
начал молиться, только скоро-скоро, я торопился; захватил узелок и на цыпочках пошел с скрипучей нашей лестницы, ужасно боясь, чтобы не услыхала меня из кухни Агафья.
— Друг мой, я с тобой согласен во всем вперед; кстати, ты о плече слышал от меня же, а
стало быть, в сию минуту употребляешь во зло мое же простодушие и мою же доверчивость; но согласись, что это плечо, право, было не так дурно, как оно кажется с первого взгляда, особенно для того времени; мы ведь только тогда
начинали. Я, конечно, ломался, но я ведь тогда еще не знал, что ломаюсь. Разве ты, например, никогда не ломаешься в практических случаях?
— Да уж по тому одному не пойду, что согласись я теперь, что тогда пойду, так ты весь этот срок апелляции таскаться
начнешь ко мне каждый день. А главное, все это вздор, вот и все. И
стану я из-за тебя мою карьеру ломать? И вдруг князь меня спросит: «Вас кто прислал?» — «Долгорукий». — «А какое дело Долгорукому до Версилова?» Так я должен ему твою родословную объяснять, что ли? Да ведь он расхохочется!
Вдруг этот купец опять разбогател, «у меня документы,
стала советоваться, говорят: ищите, непременно все получите…» «Я и
начала, купец
стал соглашаться; поезжайте, говорят мне, сами.
— А я все ждала, что поумнеешь. Я выглядела вас всего с самого
начала, Аркадий Макарович, и как выглядела, то и
стала так думать: «Ведь он придет же, ведь уж наверно кончит тем, что придет», — ну, и положила вам лучше эту честь самому предоставить, чтоб вы первый-то сделали шаг: «Нет, думаю, походи-ка теперь за мной!»
— Ну вот, распилить можно было, —
начал я хмуриться; мне ужасно
стало досадно и стыдно перед Версиловым; но он слушал с видимым удовольствием. Я понимал, что и он рад был хозяину, потому что тоже стыдился со мной, я видел это; мне, помню, было даже это как бы трогательно от него.
«Что ж? — пронеслось в уме моем, — оправдаться уж никак нельзя,
начать новую жизнь тоже невозможно, а потому — покориться,
стать лакеем, собакой, козявкой, доносчиком, настоящим уже доносчиком, а самому потихоньку приготовляться и когда-нибудь — все вдруг взорвать на воздух, все уничтожить, всех, и виноватых и невиноватых, и тут вдруг все узнают, что это — тот самый, которого назвали вором… а там уж и убить себя».
Еще раз перекрестила, еще раз прошептала какую-то молитву и вдруг — и вдруг поклонилась и мне точно так же, как наверху Тушарам, — глубоким, медленным, длинным поклоном — никогда не забуду я этого! Так я и вздрогнул и сам не знал отчего. Что она хотела сказать этим поклоном: «вину ли свою передо мной признала?» — как придумалось мне раз уже очень долго спустя — не знаю. Но тогда мне тотчас же еще пуще
стало стыдно, что «сверху они оттудова смотрят, а Ламберт так, пожалуй, и бить
начнет».
Читатель помнит, впрочем, что я уже не раз восклицал: «О, если б можно было переменить прежнее и
начать совершенно вновь!» Не мог бы я так восклицать, если б не переменился теперь радикально и не
стал совсем другим человеком.
Я просто понял, что выздороветь надо во что бы ни
стало и как можно скорее, чтобы как можно скорее
начать действовать, а потому решился жить гигиенически и слушаясь доктора (кто бы он ни был), а бурные намерения, с чрезвычайным благоразумием (плод широкости), отложил до дня выхода, то есть до выздоровления.
Но под конец он как-то видимо
стал терять свое равнодушие и к князю
начал относиться не только с осуждением, но и с презрительной иронией.
Здесь передам уже сущность дела, то есть только то, что сам мог усвоить; да и он мне
начал передавать бессвязно. Речь его вдруг
стала в десять раз бессвязнее и беспорядочнее, только что он дошел до этого места.
Ты постепенно и методической практикой одолеваешь свою волю,
начиная с самых смешных и мелких вещей, а кончаешь совершенным одолением воли своей и
становишься свободным».
Он задавал странные и пугливые вопросы,
стал даже на нее посматривать подозрительно и несколько раз
начинал плакать.
Неточные совпадения
Дорогою много приходило ему всяких мыслей на ум; вертелась в голове блондинка, воображенье
начало даже слегка шалить, и он уже сам
стал немного шутить и подсмеиваться над собою.
— Как же так вдруг решился?.. —
начал было говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия,
стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
Уже
начинал было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же я
стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.
Двести тысячонок так привлекательно
стали рисоваться в голове его, что он внутренно
начал досадовать на самого себя, зачем в продолжение хлопотни около экипажей не разведал от форейтора или кучера, кто такие были проезжающие.
Трудное дело хозяйства
становилось теперь так легко и понятно и так казалось свойственно самой его натуре, что
начал помышлять он сурьезно о приобретении не воображаемого, но действительного поместья; он определил тут же на деньги, которые будут выданы ему из ломбарда за фантастические души, приобресть поместье уже не фантастическое.