Неточные совпадения
Как это так
выходит, что у человека умного высказанное им гораздо глупее того, что в нем остается?
Другое дело, когда
вышел из дворни: тут уж его не иначе поминали
как какого-нибудь святого и много претерпевшего.
Я вполне готов верить,
как уверял он меня прошлого года сам, с краской в лице, несмотря на то, что рассказывал про все это с самым непринужденным и «остроумным» видом, что романа никакого не было вовсе и что все
вышло так.
Да его
как раз бы в нашу гимназию, да еще в четвертый класс, — и премилый
вышел бы товарищ».
Вот
как бы я перевел тогдашние мысли и радость мою, и многое из того, что я чувствовал. Прибавлю только, что здесь, в сейчас написанном,
вышло легкомысленнее: на деле я был глубже и стыдливее. Может, я и теперь про себя стыдливее, чем в словах и делах моих; дай-то Бог!
— Тут причина ясная: они выбирают Бога, чтоб не преклоняться перед людьми, — разумеется, сами не ведая,
как это в них делается: преклониться пред Богом не так обидно. Из них
выходят чрезвычайно горячо верующие — вернее сказать, горячо желающие верить; но желания они принимают за самую веру. Из этаких особенно часто бывают под конец разочаровывающиеся. Про господина Версилова я думаю, что в нем есть и чрезвычайно искренние черты характера. И вообще он меня заинтересовал.
Уж одно слово, что он фатер, — я не об немцах одних говорю, — что у него семейство, он живет
как и все, расходы
как и у всех, обязанности
как и у всех, — тут Ротшильдом не сделаешься, а станешь только умеренным человеком. Я же слишком ясно понимаю, что, став Ротшильдом или даже только пожелав им стать, но не по-фатерски, а серьезно, — я уже тем самым разом
выхожу из общества.
Да и вообще до сих пор, во всю жизнь, во всех мечтах моих о том,
как я буду обращаться с людьми, — у меня всегда
выходило очень умно; чуть же на деле — всегда очень глупо.
О, я ведь предчувствовал,
как тривиальны будут все возражения и
как тривиален буду я сам, излагая «идею»: ну что я высказал? Сотой доли не высказал; я чувствую, что
вышло мелочно, грубо, поверхностно и даже как-то моложе моих лет.
Очень доволен был и еще один молодой парень, ужасно глупый и ужасно много говоривший, одетый по-немецки и от которого весьма скверно пахло, — лакей,
как я узнал после; этот с пившим молодым человеком даже подружился и при каждой остановке поезда поднимал его приглашением: «Теперь пора водку пить» — и оба
выходили обнявшись.
Подошел и я — и не понимаю, почему мне этот молодой человек тоже
как бы понравился; может быть, слишком ярким нарушением общепринятых и оказенившихся приличий, — словом, я не разглядел дурака; однако с ним сошелся тогда же на ты и,
выходя из вагона, узнал от него, что он вечером, часу в девятом, придет на Тверской бульвар.
У меня накипело. Я знал, что более мы уж никогда не будем сидеть,
как теперь, вместе и что,
выйдя из этого дома, я уж не войду в него никогда, — а потому, накануне всего этого, и не мог утерпеть. Он сам вызвал меня на такой финал.
Я уйду, а потом в другом месте где-нибудь и у кого-нибудь спрошу: в
какую заставу идти, если в такой-то город, ну и
выйду, и пойду, и пойду.
Этот Макар отлично хорошо понимал, что я так и сделаю,
как говорю; но он продолжал молчать, и только когда я хотел было уже в третий раз припасть, отстранился, махнул рукой и
вышел, даже с некоторою бесцеремонностью, уверяю тебя, которая даже меня тогда удивила.
Я опять направлялся на Петербургскую. Так
как мне в двенадцатом часу непременно надо было быть обратно на Фонтанке у Васина (которого чаще всего можно было застать дома в двенадцать часов), то и спешил я не останавливаясь, несмотря на чрезвычайный позыв выпить где-нибудь кофею. К тому же и Ефима Зверева надо было захватить дома непременно; я шел опять к нему и впрямь чуть-чуть было не опоздал; он допивал свой кофей и готовился
выходить.
— Нет, я не про то, чтоб выгнать, а чтобы не
вышло какой истории… Впрочем, все этакие истории, так или этак, но кончаются… Оставим это.
«
Вышла, думаю, она», — шагнула это я, ан у кровати, смотрю, в углу, у двери,
как будто она сама и стоит.
— Тут
вышло недоразумение, и недоразумение слишком ясное, — благоразумно заметил Васин. — Мать ее говорит, что после жестокого оскорбления в публичном доме она
как бы потеряла рассудок. Прибавьте обстановку, первоначальное оскорбление от купца… все это могло случиться точно так же и в прежнее время, и нисколько, по-моему, не характеризует особенно собственно теперешнюю молодежь.
Выйдя на улицу, я повернул налево и пошел куда попало. В голове у меня ничего не вязалось. Шел я тихо и, кажется, прошел очень много, шагов пятьсот,
как вдруг почувствовал, что меня слегка ударили по плечу. Обернулся и увидел Лизу: она догнала меня и слегка ударила зонтиком. Что-то ужасно веселое, а на капельку и лукавое, было в ее сияющем взгляде.
— То есть это при покойном государе еще вышло-с, — обратился ко мне Петр Ипполитович, нервно и с некоторым мучением,
как бы страдая вперед за успех эффекта, — ведь вы знаете этот камень — глупый камень на улице, к чему, зачем, только лишь мешает, так ли-с?
«Да ты дай только соврать — посмотри,
как хорошо
выйдет».
Конечно, я люблю жить, и это прямо
выходит из дела; но любить жизнь такому,
как я, — подло.
Это
выходило уже из границ, и, главное — при Стебелькове!
Как нарочно, Стебельков хитро и гадко осклабился и украдкой кивнул мне на князя. Я отворотился от этого глупца.
— Пойдемте, — сказал князь, и оба они
вышли в другую комнату. Оставшись один, я окончательно решился отдать ему назад его триста рублей,
как только уйдет Стебельков. Мне эти деньги были до крайности нужны, но я решился.
Они оставались там минут десять совсем не слышно и вдруг громко заговорили. Заговорили оба, но князь вдруг закричал,
как бы в сильном раздражении, доходившем до бешенства. Он иногда бывал очень вспыльчив, так что даже я спускал ему. Но в эту самую минуту вошел лакей с докладом; я указал ему на их комнату, и там мигом все затихло. Князь быстро
вышел с озабоченным лицом, но с улыбкой; лакей побежал, и через полминуты вошел к князю гость.
— Это уж сверх всяких границ, — проговорил я и быстро
вышел из комнаты. Но я еще не прошел до конца залы,
как он крикнул мне из дверей кабинета...
Я, конечно, обращался к нему раз, недели две тому, за деньгами, и он давал, но почему-то мы тогда разошлись, и я сам не взял: он что-то тогда забормотал неясно, по своему обыкновению, и мне показалось, что он хотел что-то предложить, какие-то особые условия; а так
как я третировал его решительно свысока во все разы,
как встречал у князя, то гордо прервал всякую мысль об особенных условиях и
вышел, несмотря на то что он гнался за мной до дверей; я тогда взял у князя.
Он произвел на меня такое грязное и смутное впечатление, что,
выйдя, я даже старался не думать и только отплевался. Идея о том, что князь мог говорить с ним обо мне и об этих деньгах, уколола меня
как булавкой. «Выиграю и отдам сегодня же», — подумал я решительно.
Эта идея так же чудовищна,
как и другая клевета на нее же, что она, будто бы еще при жизни мужа, обещала князю Сергею Петровичу
выйти за него, когда овдовеет, а потом не сдержала слова.
— Давеча у него Нащокин говорил, что будто бы Катерина Николавна замуж
выходит за барона Бьоринга: поверьте, что он перенес это известие
как нельзя лучше, будьте уверены.
В вашей комнате я
как бы очищаюсь душой и
выхожу от вас лучшим, чем я есть.
— Лиза, я сам знаю, но… Я знаю, что это — жалкое малодушие, но… это — только пустяки и больше ничего! Видишь, я задолжал,
как дурак, и хочу выиграть, только чтоб отдать. Выиграть можно, потому что я играл без расчета, на ура,
как дурак, а теперь за каждый рубль дрожать буду… Не я буду, если не выиграю! Я не пристрастился; это не главное, это только мимолетное, уверяю тебя! Я слишком силен, чтоб не прекратить, когда хочу. Отдам деньги, и тогда ваш нераздельно, и маме скажи, что не
выйду от вас…
Я вас тогда видел, а между тем спроси меня тогда,
как я
вышел:
какая вы? — и я бы не сказал.
— С
каким бы негодованием
вышла иная, а вы сели! — вскричал я в упоении.
— Крафт мне рассказал его содержание и даже показал мне его… Прощайте! Когда я бывал у вас в кабинете, то робел при вас, а когда вы уходили, я готов был броситься и целовать то место на полу, где стояла ваша нога… — проговорил я вдруг безотчетно, сам не зная
как и для чего, и, не взглянув на нее, быстро
вышел.
У нас в прошлый раз действительно
вышел разговор в этом роде; мама была очень огорчена и встревожена. Выслушав меня теперь, она улыбнулась мне,
как ребенку...
— Я ее чрезвычайно успел удивить сегодня, сообщив ей самую свежеиспеченную светскую новость о том, что Катерина Николаевна Ахмакова
выходит за барона Бьоринга, — сказал я вдруг,
как будто вдруг что-то сорвалось у меня.
— Ваши бывшие интриги и ваши сношения — уж конечно, эта тема между нами неприлична, и даже было бы глупо с моей стороны; но я, именно за последнее время, за последние дни, несколько раз восклицал про себя: что, если б вы любили хоть когда-нибудь эту женщину, хоть минутку? — о, никогда бы вы не сделали такой страшной ошибки на ее счет в вашем мнении о ней,
как та, которая потом
вышла!
— Черт возьми! — крикнул я в исступлении.
Выходило, что будто бы я для Дарзана и отстегивал полость,
как лакей.
— Никто ничего не знает, никому из знакомых он не говорил и не мог сказать, — прервала меня Лиза, — а про Стебелькова этого я знаю только, что Стебельков его мучит и что Стебельков этот мог разве лишь догадаться… А о тебе я ему несколько раз говорила, и он вполне мне верил, что тебе ничего не известно, и вот только не знаю, почему и
как это у вас вчера
вышло.
— Только все-таки «за что ты его полюбила — вот вопрос!» — подхватила, вдруг усмехнувшись шаловливо,
как прежде, Лиза и ужасно похоже на меня произнесла «вот вопрос!». И при этом, совершенно
как я делаю при этой фразе, подняла указательный палец перед глазами. Мы расцеловались, но, когда она
вышла, у меня опять защемило сердце.
— Этого я уж не знаю… что, собственно, тут ему не понравится; но поверь, что Анна Андреевна и в этом смысле — в высшей степени порядочный человек. А какова, однако, Анна-то Андреевна!
Как раз справилась перед тем у меня вчера утром: «Люблю ли я или нет госпожу вдову Ахмакову?» Помнишь, я тебе с удивлением вчера передавал: нельзя же бы ей
выйти за отца, если б я женился на дочери? Понимаешь теперь?
Затем он немедленно подал было в отставку, но,
как вы думаете, что
вышло?
Спорить и пререкаться с ним,
как вчера, я не захотел и встал
выходить, на всякий случай бросив ему, что я «постараюсь». Но вдруг он меня удивил невыразимо: я уже направлялся к двери,
как он, внезапно, ласково обхватив мою талию рукой, начал говорить мне… самые непонятные вещи.
Я был бесконечно изумлен; эта новость была всех беспокойнее: что-то
вышло, что-то произошло, что-то непременно случилось, чего я еще не знаю! Я вдруг мельком вспомнил,
как Версилов промолвил мне вчера: «Не я к тебе приду, а ты ко мне прибежишь». Я полетел к князю Николаю Ивановичу, еще более предчувствуя, что там разгадка. Васин, прощаясь, еще раз поблагодарил меня.
В эту минуту вдруг показалась в дверях Катерина Николаевна. Она была одета
как для выезда и,
как и прежде это бывало, зашла к отцу поцеловать его. Увидя меня, она остановилась, смутилась, быстро повернулась и
вышла.
Он быстрыми и большими шагами
вышел из комнаты. Версилов не провожал его. Он стоял, глядел на меня рассеянно и
как бы меня не замечая; вдруг он улыбнулся, тряхнул волосами и, взяв шляпу, направился тоже к дверям. Я схватил его за руку.
Как могло случиться, что в такое короткое время
вышло такое ужасное расстояние!
Кончилась обедня,
вышел Максим Иванович, и все деточки, все-то рядком стали перед ним на коленки — научила она их перед тем, и ручки перед собой ладошками
как один сложили, а сама за ними, с пятым ребенком на руках, земно при всех людях ему поклонилась: «Батюшка, Максим Иванович, помилуй сирот, не отымай последнего куска, не выгоняй из родного гнезда!» И все, кто тут ни был, все прослезились — так уж хорошо она их научила.
Чего
как волчонок молчит?“ И хоть давно уж все перестали удивляться на Максима Ивановича, но тут опять задивились: из себя
вышел человек; к этакому малому ребенку пристал, отступиться не может.