Неточные совпадения
«Я буду не один, — продолжал я раскидывать, ходя
как угорелый все эти последние дни в Москве, — никогда теперь уже не буду один,
как в столько ужасных лет до сих пор: со мной будет моя идея, которой я никогда не изменю, даже и в том случае, если б они мне все
там понравились, и дали мне счастье, и я прожил бы с ними хоть десять лет!» Вот это-то впечатление, замечу вперед, вот именно эта-то двойственность планов и целей моих, определившаяся еще в Москве и которая не оставляла меня ни на один миг в Петербурге (ибо не знаю, был ли такой день в Петербурге, который бы я не ставил впереди моим окончательным сроком, чтобы порвать с ними и удалиться), — эта двойственность, говорю я, и была, кажется, одною из главнейших причин многих моих неосторожностей, наделанных в году, многих мерзостей, многих даже низостей и, уж разумеется, глупостей.
Положим, что я употребил прием легкомысленный, но я это сделал нарочно, в досаде, — и к тому же сущность моего возражения была так же серьезна,
как была и с начала мира: «Если высшее существо, — говорю ему, — есть, и существует персонально, а не в виде разлитого
там духа какого-то по творению, в виде жидкости, что ли (потому что это еще труднее понять), — то где же он живет?» Друг мой, c'etait bête, [Это было глупо (франц.).] без сомнения, но ведь и все возражения на это же сводятся.
В комнате направо, в открытых дверях,
как раз между дверцами, вдвинут был стол, так что в ту комнату войти было нельзя:
там лежали описанные и продаваемые вещи.
Осталось за мной. Я тотчас же вынул деньги, заплатил, схватил альбом и ушел в угол комнаты;
там вынул его из футляра и лихорадочно, наскоро, стал разглядывать: не считая футляра, это была самая дрянная вещь в мире — альбомчик в размер листа почтовой бумаги малого формата, тоненький, с золотым истершимся обрезом, точь-в-точь такой,
как заводились в старину у только что вышедших из института девиц. Тушью и красками нарисованы были храмы на горе, амуры, пруд с плавающими лебедями; были стишки...
В самом деле, чего же я боялся и что могли они мне сделать
какой бы
там ни было диалектикой?
Знал он тоже, что и Катерине Николавне уже известно, что письмо у Версилова и что она этого-то и боится, думая, что Версилов тотчас пойдет с письмом к старому князю; что, возвратясь из-за границы, она уже искала письмо в Петербурге, была у Андрониковых и теперь продолжает искать, так
как все-таки у нее оставалась надежда, что письмо, может быть, не у Версилова, и, в заключение, что она и в Москву ездила единственно с этою же целью и умоляла
там Марью Ивановну поискать в тех бумагах, которые сохранялись у ней.
— Я просто вам всем хочу рассказать, — начал я с самым развязнейшим видом, — о том,
как один отец в первый раз встретился с своим милым сыном; это именно случилось «
там, где ты рос»…
— Мама, а не помните ли вы,
как вы были в деревне, где я рос, кажется, до шести — или семилетнего моего возраста, и, главное, были ли вы в этой деревне в самом деле когда-нибудь, или мне только
как во сне мерещится, что я вас в первый раз
там увидел? Я вас давно уже хотел об этом спросить, да откладывал; теперь время пришло.
—
Как же, Аркашенька,
как же! да, я
там у Варвары Степановны три раза гостила; в первый раз приезжала, когда тебе всего годочек от роду был, во второй — когда тебе четвертый годок пошел, а потом — когда тебе шесть годков минуло.
Тут вы вдруг заговорили с Татьяной Павловной по-французски, и она мигом нахмурилась и стала вам возражать, даже очень горячилась; но так
как невозможно же противоречить Андрею Петровичу, если он вдруг чего захочет, то Татьяна Павловна и увела меня поспешно к себе:
там вымыли мне вновь лицо, руки, переменили белье, напомадили, даже завили мне волосы.
«Твое место не здесь, а
там», — указал он мне крошечную комнатку налево из передней, где стоял простой стол, плетеный стул и клеенчатый диван — точь-в-точь
как теперь у меня наверху в светелке.
А в-третьих, и главное, если даже Версилов был и прав, по каким-нибудь
там своим убеждениям, не вызвав князя и решившись снести пощечину, то по крайней мере он увидит, что есть существо, до того сильно способное чувствовать его обиду, что принимает ее
как за свою, и готовое положить за интересы его даже жизнь свою… несмотря на то что с ним расстается навеки…
Только этак мы друг с дружкой сидим, а ваша Настасья входит и говорит: „Какая-то вас
там барыня спрашивает, осведомляется“.
Входит барыня: видим, одета уж очень хорошо, говорит-то хоть и по-русски, но немецкого
как будто выговору: „Вы, говорит, публиковались в газете, что уроки даете?“ Так мы ей обрадовались тогда, посадили ее, смеется так она ласково: „Не ко мне, говорит, а у племянницы моей дети маленькие; коли угодно, пожалуйте к нам,
там и сговоримся“.
— Тут ровно никакого и нет юмора, — заметил наконец Версилов, — выражение, конечно, неподходящее, совсем не того тона, и действительно могло зародиться в гимназическом или
там каком-нибудь условно товарищеском,
как ты сказал, языке али из фельетонов каких-нибудь, но покойница употребляла его в этой ужасной записке совершенно простодушно и серьезно.
И хоть вы, конечно, может быть, и не пошли бы на мой вызов, потому что я всего лишь гимназист и несовершеннолетний подросток, однако я все бы сделал вызов,
как бы вы
там ни приняли и что бы вы
там ни сделали… и, признаюсь, даже и теперь тех же целей.
— Mon ami,
как я рад,
как я рад… Мы обо всем этом после. Кстати, вот тут в портфеле у меня два письма: одно нужно завезти и объясниться лично, другое в банк — и
там тоже…
— Меня, меня, конечно меня! Послушай, ведь ты же меня сам видел, ведь ты же мне глядел в глаза, и я тебе глядела в глаза, так
как же ты спрашиваешь, меня ли ты встретил? Ну характер! А знаешь, я ужасно хотела рассмеяться, когда ты
там мне в глаза глядел, ты ужасно смешно глядел.
— Да
как же, скажи, ты
там очутилась?
Они оставались
там минут десять совсем не слышно и вдруг громко заговорили. Заговорили оба, но князь вдруг закричал,
как бы в сильном раздражении, доходившем до бешенства. Он иногда бывал очень вспыльчив, так что даже я спускал ему. Но в эту самую минуту вошел лакей с докладом; я указал ему на их комнату, и
там мигом все затихло. Князь быстро вышел с озабоченным лицом, но с улыбкой; лакей побежал, и через полминуты вошел к князю гость.
Да, в Москве; мы об вас еще
там говорили с Марьей Ивановной и представляли вас,
какая вы должны быть…
— Это играть? Играть? Перестану, мама; сегодня в последний раз еду, особенно после того,
как Андрей Петрович сам и вслух объявил, что его денег
там нет ни копейки. Вы не поверите,
как я краснею… Я, впрочем, должен с ним объясниться… Мама, милая, в прошлый раз я здесь сказал… неловкое слово… мамочка, я врал: я хочу искренно веровать, я только фанфаронил, и очень люблю Христа…
— Нет, кроме товарищества? Нет ли чего такого, из-за чего бы ты находил возможным брать у него, а? Ну,
там по
каким бы то ни было соображениям?
— Так вот что — случай, а вы мне его разъясните,
как более опытный человек: вдруг женщина говорит, прощаясь с вами, этак нечаянно, сама смотрит в сторону: «Я завтра в три часа буду там-то»… ну, положим, у Татьяны Павловны, — сорвался я и полетел окончательно. Сердце у меня стукнуло и остановилось; я даже говорить приостановился, не мог. Он ужасно слушал.
Представь, Петр Ипполитович вдруг сейчас стал
там уверять этого другого рябого постояльца, что в английском парламенте, в прошлом столетии, нарочно назначена была комиссия из юристов, чтоб рассмотреть весь процесс Христа перед первосвященником и Пилатом, единственно чтоб узнать,
как теперь это будет по нашим законам и что все было произведено со всею торжественностью, с адвокатами, прокурорами и с прочим… ну и что присяжные принуждены были вынести обвинительный приговор…
А между тем
какие негодяи, сравнительно со мной, умели
там держать себя с удивительной осанкой — и вот это-то и бесило меня пуще всего, так что я все больше и больше терял хладнокровие.
В эту минуту я вдруг заметил сзади меня князя и Дарзана: они только что вернулись с своего банка, и
как узнал я после, проигравшись
там в пух.
Было уже восемь часов; я бы давно пошел, но все поджидал Версилова: хотелось ему многое выразить, и сердце у меня горело. Но Версилов не приходил и не пришел. К маме и к Лизе мне показываться пока нельзя было, да и Версилова, чувствовалось мне, наверно весь день
там не было. Я пошел пешком, и мне уже на пути пришло в голову заглянуть во вчерашний трактир на канаве.
Как раз Версилов сидел на вчерашнем своем месте.
Там был один корнет, Степанов какой-то, признаюсь вам, чрезвычайно пустой, ничтожный и даже
как бы забитый, одним словом, ничем не отличавшийся.
Опускаю подробности и не привожу всю нить разговора, чтоб не утомлять. Смысл в том, что он сделал мне предложение «познакомить его с господином Дергачевым, так
как вы
там бываете!»
Я был бесконечно изумлен; эта новость была всех беспокойнее: что-то вышло, что-то произошло, что-то непременно случилось, чего я еще не знаю! Я вдруг мельком вспомнил,
как Версилов промолвил мне вчера: «Не я к тебе приду, а ты ко мне прибежишь». Я полетел к князю Николаю Ивановичу, еще более предчувствуя, что
там разгадка. Васин, прощаясь, еще раз поблагодарил меня.
— Неужели? Ах, бедный мальчик,
как мне тебя жаль… Так тебя
там ос-ме-яли!
Я еще помню чуть-чуть,
как довезли меня и ввели к маме, но
там я почти тотчас же впал в совершенное уже беспамятство.
Про маму же с Лизой мне давно уже стало известно, что они обе (для моего же спокойствия, думал я) перебрались наверх, в бывший мой «гроб», и даже подумал раз про себя: «
Как это могли они
там вдвоем поместиться?» И вдруг теперь оказывается, что в ихней прежней комнате живет какой-то человек и что человек этот — совсем не Версилов.
То, что я
там увидел, сбило меня совсем с толку; я никак не предполагал ничего подобного и остановился
как вкопанный на пороге.
Я замолчал, потому что опомнился. Мне унизительно стало
как бы объяснять ей мои новые цели. Она же выслушала меня без удивления и без волнения, но последовал опять молчок. Вдруг она встала, подошла к дверям и выглянула в соседнюю комнату. Убедившись, что
там нет никого и что мы одни, она преспокойно воротилась и села на прежнее место.
Да только
какой у нас, окромя фабрики, заработок;
там полы вымоет,
там в огороде выполет,
там баньку вытопит, да с ребеночком-то на руках и взвоет; а четверо прочих тут же по улице в рубашонках бегают.
— Оставим, — сказал Версилов, странно посмотрев на меня (именно так,
как смотрят на человека непонимающего и неугадывающего), — кто знает, что у них
там есть, и кто может знать, что с ними будет? Я не про то: я слышал, ты завтра хотел бы выйти. Не зайдешь ли к князю Сергею Петровичу?
Ламберт,
как оказалось, жил очень далеко, в Косом переулке, у Летнего сада, впрочем все в тех же нумерах; но тогда, когда я бежал от него, я до того не заметил дороги и расстояния, что, получив, дня четыре тому назад, его адрес от Лизы, даже удивился и почти не поверил, что он
там живет.
— Это тебе Тришатов нашептал на меня: я видел — вы
там шептались. Ты — духгак после этого. Альфонсина так даже гнушается, что он к ней подходит близко… Он мерзкий. Это я тебе расскажу,
какой он.
Там стояли Версилов и мама. Мама лежала у него в объятиях, а он крепко прижимал ее к сердцу. Макар Иванович сидел, по обыкновению, на своей скамеечке, но
как бы в каком-то бессилии, так что Лиза с усилием придерживала его руками за плечо, чтобы он не упал; и даже ясно было, что он все клонится, чтобы упасть. Я стремительно шагнул ближе, вздрогнул и догадался: старик был мертв.
Там была брань и логика;
там француз был всего только французом, а немец всего только немцем, и это с наибольшим напряжением, чем во всю их историю; стало быть, никогда француз не повредил столько Франции, а немец своей Германии,
как в то именно время!
— Поручила бы я тебе одно дело, да жаль, что уж очень ты глуп, — проговорила она с презрением и
как бы с досадой. — Слушай, сходи-ка ты к Анне Андреевне и посмотри, что у ней
там делается… Да нет, не ходи; олух — так олух и есть! Ступай, марш, чего стал верстой?
— И чудесно! «Будем пить и наслаждаться…» или
как это
там, есть такие стихи. Анна Андреевна, дайте ему чаю, il prend toujours par les sentiments… [Он всегда берет чувствами… (франц.)] дайте нам чаю, милая.
Порешив с этим пунктом, я непременно, и уже настоятельно, положил замолвить тут же несколько слов в пользу Анны Андреевны и, если возможно, взяв Катерину Николаевну и Татьяну Павловну (
как свидетельницу), привезти их ко мне, то есть к князю,
там помирить враждующих женщин, воскресить князя и… и… одним словом, по крайней мере тут, в этой кучке, сегодня же, сделать всех счастливыми, так что оставались бы лишь один Версилов и мама.
— Ступай ты с ней! — велела она мне, оставляя меня с Альфонсинкой, — и
там умри, если надо, понимаешь? А я сейчас за тобой, а прежде махну-ка я к ней, авось застану, потому что,
как хочешь, а мне подозрительно!
— Ни с места! — завопил он, рассвирепев от плевка, схватив ее за плечо и показывая револьвер, — разумеется для одной лишь острастки. — Она вскрикнула и опустилась на диван. Я ринулся в комнату; но в ту же минуту из двери в коридор выбежал и Версилов. (Он
там стоял и выжидал.) Не успел я мигнуть,
как он выхватил револьвер у Ламберта и из всей силы ударил его револьвером по голове. Ламберт зашатался и упал без чувств; кровь хлынула из его головы на ковер.