Неточные совпадения
Да, действительно, я еще не смыслю, хотя сознаюсь в этом вовсе не из гордости,
потому что знаю, до какой степени глупа в двадцатилетнем верзиле такая неопытность; только я скажу этому господину, что он сам не смыслит,
и докажу ему это.
Правда, в женщинах я ничего не знаю, да
и знать не хочу,
потому что всю жизнь буду плевать
и дал слово.
А человеку, который приехал с «Антоном Горемыкой», разрушать, на основании помещичьего права, святость брака, хотя
и своего дворового, было бы очень зазорно перед самим собою,
потому что, повторяю, про этого «Антона Горемыку» он еще не далее как несколько месяцев тому назад, то есть двадцать лет спустя, говорил чрезвычайно серьезно.
Я приставал к нему раз-другой прошлого года, когда можно было с ним разговаривать (
потому что не всегда можно было с ним разговаривать), со всеми этими вопросами
и заметил, что он, несмотря на всю свою светскость
и двадцатилетнее расстояние, как-то чрезвычайно кривился.
Я забыл сказать, что он ужасно любил
и уважал свою фамилию «Долгорукий». Разумеется, это — смешная глупость. Всего глупее то, что ему нравилась его фамилия именно
потому, что есть князья Долгорукие. Странное понятие, совершенно вверх ногами!
Я так
и прописываю это слово: «уйти в свою идею»,
потому что это выражение может обозначить почти всю мою главную мысль — то самое, для чего я живу на свете.
Я сказал уже, что он остался в мечтах моих в каком-то сиянии, а
потому я не мог вообразить, как можно было так постареть
и истереться всего только в девять каких-нибудь лет с тех пор: мне тотчас же стало грустно, жалко, стыдно.
Версилов еще недавно имел огромное влияние на дела этого старика
и был его другом, странным другом,
потому что этот бедный князь, как я заметил, ужасно боялся его, не только в то время, как я поступил, но, кажется,
и всегда во всю дружбу.
Мы с нею с первого слова поссорились,
потому что она тотчас же вздумала, как прежде, шесть лет тому, шипеть на меня; с тех пор продолжали ссориться каждый день; но это не мешало нам иногда разговаривать,
и, признаюсь, к концу месяца она мне начала нравиться; я думаю, за независимость характера.
Но у него была бездна разных отдаленных родственников, преимущественно по покойной его жене, которые все были чуть не нищие; кроме того, множество разных его питомцев
и им облагодетельствованных питомиц, которые все ожидали частички в его завещании, а
потому все
и помогали генеральше в надзоре за стариком.
Они привязались сами: они стали браниться, они гораздо сквернее бранились, чем я:
и молокосос,
и без кушанья оставить надо,
и нигилист,
и городовому отдадут,
и что я
потому привязался, что они одни
и слабые женщины, а был бы с ними мужчина, так я бы сейчас хвост поджал.
Он все меня бил,
потому что был больше чем тремя годами старше, а я ему служил
и сапоги снимал.
Он сказал, что деньги утащил сегодня у матери из шкатулки, подделав ключ,
потому что деньги от отца все его, по закону,
и что она не смеет не давать, а что вчера к нему приходил аббат Риго увещевать — вошел, стал над ним
и стал хныкать, изображать ужас
и поднимать руки к небу, «а я вынул нож
и сказал, что я его зарежу» (он выговаривал: загхэжу).
Видя, в чем дело, я встал
и резко заявил, что не могу теперь принять деньги, что мне сообщили о жалованье, очевидно, ошибочно или обманом, чтоб я не отказался от места,
и что я слишком теперь понимаю, что мне не за что получать,
потому что никакой службы не было.
Князь испугался
и стал уверять, что я ужасно много служил, что я буду еще больше служить
и что пятьдесят рублей так ничтожно, что он мне, напротив, еще прибавит,
потому что он обязан,
и что он сам рядился с Татьяной Павловной, но «непростительно все позабыл».
— Нисколько. Признаюсь, сначала, с первых разов, я был несколько обижен
и хотел вам самим сказать ты, но увидал, что глупо,
потому что не для того же, чтоб унизить меня, вы мне ты говорите?
Положим, что я употребил прием легкомысленный, но я это сделал нарочно, в досаде, —
и к тому же сущность моего возражения была так же серьезна, как была
и с начала мира: «Если высшее существо, — говорю ему, — есть,
и существует персонально, а не в виде разлитого там духа какого-то по творению, в виде жидкости, что ли (
потому что это еще труднее понять), — то где же он живет?» Друг мой, c'etait bête, [Это было глупо (франц.).] без сомнения, но ведь
и все возражения на это же сводятся.
— Так объявляю же вам, что все это — ложь, сплетение гнусных козней
и клевета врагов, то есть одного врага, одного главнейшего
и бесчеловечного,
потому что у него один только враг
и есть — это ваша дочь!
Вошли две дамы, обе девицы, одна — падчерица одного двоюродного брата покойной жены князя, или что-то в этом роде, воспитанница его, которой он уже выделил приданое
и которая (замечу для будущего)
и сама была с деньгами; вторая — Анна Андреевна Версилова, дочь Версилова, старше меня тремя годами, жившая с своим братом у Фанариотовой
и которую я видел до этого времени всего только раз в моей жизни, мельком на улице, хотя с братом ее, тоже мельком, уже имел в Москве стычку (очень может быть,
и упомяну об этой стычке впоследствии, если место будет,
потому что в сущности не стоит).
Я уже знал ее лицо по удивительному портрету, висевшему в кабинете князя; я изучал этот портрет весь этот месяц. При ней же я провел в кабинете минуты три
и ни на одну секунду не отрывал глаз от ее лица. Но если б я не знал портрета
и после этих трех минут спросили меня: «Какая она?» — я бы ничего не ответил,
потому что все у меня заволоклось.
В первый раз с приезда у меня очутились в кармане деньги,
потому что накопленные в два года мои шестьдесят рублей я отдал матери, о чем
и упомянул выше; но уже несколько дней назад я положил, в день получения жалованья, сделать «пробу», о которой давно мечтал.
Что же касается до мужчин, то все были на ногах, а сидели только, кроме меня, Крафт
и Васин; их указал мне тотчас же Ефим,
потому что я
и Крафта видел теперь в первый раз в жизни.
Из всего выходит вопрос, который Крафт понимать не может,
и вот этим
и надо заняться, то есть непониманием Крафта,
потому что это феномен.
С замиранием представлял я себе иногда, что когда выскажу кому-нибудь мою идею, то тогда у меня вдруг ничего не останется, так что я стану похож на всех, а может быть,
и идею брошу; а
потому берег
и хранил ее
и трепетал болтовни.
Скажите, —
и вы уж теперь непременно должны ответить, вы обязаны,
потому что смеетесь, — скажите: чем прельстите вы меня, чтоб я шел за вами?
— Да вот это-то
и важнее всего, — перебил я, — именно потому-то Версилов
и будет в безвыходном положении.
— Я
потому, что сам редко умею быть вежливым, хоть
и хочу уметь… А что ж, может,
и лучше, что оскорбляют люди: по крайней мере избавляют от несчастия любить их.
— Неужели, чтоб доехать до Вильно, револьвер нужен? — спросил я вовсе без малейшей задней мысли:
и мысли даже не было! Так спросил,
потому что мелькнул револьвер, а я тяготился, о чем говорить.
Ответ ясный:
потому что ни один из них, несмотря на все их хотенье, все-таки не до такой степени хочет, чтобы, например, если уж никак нельзя иначе нажить, то стать даже
и нищим;
и не до такой степени упорен, чтобы, даже
и став нищим, не растратить первых же полученных копеек на лишний кусок себе или своему семейству.
И признаюсь в этом с негодованием
и искренно, я всегда выдавал себя сам словами
и торопился, а
потому и решился сократить людей.
Но, взамен того, мне известно как пять моих пальцев, что все эти биржи
и банкирства я узнаю
и изучу в свое время, как никто другой,
и что наука эта явится совершенно просто,
потому только, что до этого дойдет дело.
Сделаю предисловие: читатель, может быть, ужаснется откровенности моей исповеди
и простодушно спросит себя: как это не краснел сочинитель? Отвечу, я пишу не для издания; читателя же, вероятно, буду иметь разве через десять лет, когда все уже до такой степени обозначится, пройдет
и докажется, что краснеть уж нечего будет. А
потому, если я иногда обращаюсь в записках к читателю, то это только прием. Мой читатель — лицо фантастическое.
Я, может быть,
и не ничтожество, но я, например, знаю, по зеркалу, что моя наружность мне вредит,
потому что лицо мое ординарно.
И не половину бы отдал,
потому что тогда вышла бы одна пошлость: я стал бы только вдвое беднее
и больше ничего; но именно все, все до копейки,
потому что, став нищим, я вдруг стал бы вдвое богаче Ротшильда!
Мне нравилось ужасно представлять себе существо, именно бесталанное
и серединное, стоящее перед миром
и говорящее ему с улыбкой: вы Галилеи
и Коперники, Карлы Великие
и Наполеоны, вы Пушкины
и Шекспиры, вы фельдмаршалы
и гофмаршалы, а вот я — бездарность
и незаконность,
и все-таки выше вас,
потому что вы сами этому подчинились.
— Ах, Татьяна Павловна, зачем бы вам так с ним теперь! Да вы шутите, может, а? — прибавила мать, приметив что-то вроде улыбки на лице Татьяны Павловны. Татьяны Павловнину брань
и впрямь иногда нельзя было принять за серьезное, но улыбнулась она (если только улыбнулась), конечно, лишь на мать,
потому что ужасно любила ее доброту
и уж без сомнения заметила, как в ту минуту она была счастлива моею покорностью.
У меня накипело. Я знал, что более мы уж никогда не будем сидеть, как теперь, вместе
и что, выйдя из этого дома, я уж не войду в него никогда, — а
потому, накануне всего этого,
и не мог утерпеть. Он сам вызвал меня на такой финал.
Я в эти две недели ужасно важничал перед товарищами, хвастался моим синим сюртуком
и папенькой моим Андреем Петровичем,
и вопросы их: почему же я Долгорукий, а не Версилов, — совершенно не смущали меня именно
потому, что я сам не знал почему.
Товарищи смеялись надо мною
и презирали меня,
потому что Тушар стал употреблять меня иногда как прислугу, приказывал подавать себе платье, когда одевался.
Тут мое лакейство пригодилось мне инстинктивно: я старался изо всех сил угодить
и нисколько не оскорблялся,
потому что ничего еще я этого не понимал,
и удивляюсь даже до сей поры тому, что был так еще тогда глуп, что не мог понять, как я всем им неровня.
Но я не мог докончить, во-первых,
потому, что разгорячился
и растерялся.
Вероятно, все это
потому, что я все-таки порвал цепь
и в первый раз чувствовал себя на свободе.
Вот почему я
и предпочел почти во всем замолчать, а не
потому только, что это легче,
и, признаюсь, не раскаиваюсь.
Вот потому-то я
и пустил прежде всего три тысячи, это было инстинктивно, но я, к счастью, ошибся: этот Макар Иванович был нечто совсем другое…
— А что именно, я
и до сих пор не знаю. Но что-то другое,
и, знаешь, даже весьма порядочное; заключаю
потому, что мне под конец стало втрое при нем совестнее. Он на другой же день согласился на вояж, без всяких слов, разумеется не забыв ни одной из предложенных мною наград.
Мне сто раз, среди этого тумана, задавалась странная, но навязчивая греза: «А что, как разлетится этот туман
и уйдет кверху, не уйдет ли с ним вместе
и весь этот гнилой, склизлый город, подымется с туманом
и исчезнет как дым,
и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?» Одним словом, не могу выразить моих впечатлений,
потому что все это фантазия, наконец, поэзия, а стало быть, вздор; тем не менее мне часто задавался
и задается один уж совершенно бессмысленный вопрос: «Вот они все кидаются
и мечутся, а почем знать, может быть, все это чей-нибудь сон,
и ни одного-то человека здесь нет настоящего, истинного, ни одного поступка действительного?
С одною из таких фантазий
и пришел я в это утро к Звереву — к Звереву,
потому что никого другого не имел в Петербурге, к кому бы на этот раз мог обратиться.
По миновании же срока
и последует дуэль; что я с тем
и пришел теперь, что дуэль не сейчас, но что мне надо было заручиться,
потому что секунданта нет, я ни с кем не знаком, так по крайней мере к тому времени чтоб успеть найти, если он, Ефим, откажется.
Устраняя себя передачею письма из рук в руки,
и именно молча, я уж тем самым тотчас бы выиграл, поставив себя в высшее над Версиловым положение, ибо, отказавшись, насколько это касается меня, от всех выгод по наследству (
потому что мне, как сыну Версилова, уж конечно, что-нибудь перепало бы из этих денег, не сейчас, так потом), я сохранил бы за собою навеки высший нравственный взгляд на будущий поступок Версилова.
Этого господина я потом узнал гораздо больше
и ближе, а
потому поневоле представляю его теперь уже более зазнамо, чем тогда, когда он отворил дверь
и вошел в комнату.