Неточные совпадения
Я так и прописываю это слово: «уйти в свою идею», потому что это выражение может обозначить почти
всю мою главную мысль — то самое, для чего я живу
на свете.
К тому же Версилов мог думать (если только удостоивал обо мне думать), что вот едет маленький мальчик, отставной гимназист, подросток, и удивляется
на весь свет.
Отвернулись от него
все, между прочим и
все влиятельные знатные люди, с которыми он особенно умел во
всю жизнь поддерживать связи, вследствие слухов об одном чрезвычайно низком и — что хуже
всего в глазах «
света» — скандальном поступке, будто бы совершенном им с лишком год назад в Германии, и даже о пощечине, полученной тогда же слишком гласно, именно от одного из князей Сокольских, и
на которую он не ответил вызовом.
Поступив к нему, я тотчас заметил, что в уме старика гнездилось одно тяжелое убеждение — и этого никак нельзя было не заметить, — что все-де как-то странно стали смотреть
на него в
свете, что
все будто стали относиться к нему не так, как прежде, к здоровому; это впечатление не покидало его даже в самых веселых светских собраниях.
На свете всегда подлостью оканчивается, и, что хуже
всего, он тогда сумел-таки почти доказать мне, что я заслужил неоспоримо, а я имел глупость поверить, и притом как-то решительно невозможно было не взять.
— Cher… жаль, если в конце жизни скажешь себе, как и я: je sais tout, mais je ne sais rien de bon. [Я знаю
все, но не знаю ничего хорошего (франц.).] Я решительно не знаю, для чего я жил
на свете! Но… я тебе столько обязан… и я даже хотел…
Зачем, для чего, когда он и без того
всех выше
на свете?
Заметь, что это лучшая из
всех женщин, каких я встречал
на свете.
Он не договорил и очень неприятно поморщился. Часу в седьмом он опять уехал; он
все хлопотал. Я остался наконец один-одинехонек. Уже рассвело. Голова у меня слегка кружилась. Мне мерещился Версилов: рассказ этой дамы выдвигал его совсем в другом
свете. Чтоб удобнее обдумать, я прилег
на постель Васина так, как был, одетый и в сапогах,
на минутку, совсем без намерения спать — и вдруг заснул, даже не помню, как и случилось. Я проспал почти четыре часа; никто-то не разбудил меня.
Я знал, серьезно знал,
все эти три дня, что Версилов придет сам, первый, — точь-в-точь как я хотел того, потому что ни за что
на свете не пошел бы к нему первый, и не по строптивости, а именно по любви к нему, по какой-то ревности любви, — не умею я этого выразить.
Предварю читателя, что князь Сергей Петрович к высшему петербургскому
свету все еще не принадлежал настоящим образом, несмотря
на все страстное желание свое (о желании я знал), а потому он ужасно должен был ценить такое посещение.
Я
все не подымал
на нее глаз: поглядеть
на нее значило облиться
светом, радостью, счастьем, а я не хотел быть счастливым.
Кажется, я минут
на десять или более забылся совсем, заснул, но взвизгнула болонка, и я очнулся: сознание вдруг
на мгновение воротилось ко мне вполне и осветило меня
всем своим
светом; я вскочил в ужасе.
— Тайна что?
Все есть тайна, друг, во
всем тайна Божия. В каждом дереве, в каждой былинке эта самая тайна заключена. Птичка ли малая поет, али звезды
всем сонмом
на небе блещут в ночи —
все одна эта тайна, одинаковая. А
всех большая тайна — в том, что душу человека
на том
свете ожидает. Вот так-то, друг!
Напротив, в то смутное первое мгновение
на кровати, сейчас по уходе Настасьи Егоровны, я даже и не останавливался
на Ламберте, но… меня захватила пуще
всего весть о ней, о разрыве ее с Бьорингом и о счастье ее в
свете, о праздниках, об успехе, о «блеске».
Это ты хорошо сейчас сказал про капитал; но видишь, Ламберт, ты не знаешь высшего
света: у них
все это
на самых патриархальных, родовых, так сказать, отношениях, так что теперь, пока она еще не знает моих способностей и до чего я в жизни могу достигнуть — ей все-таки теперь будет стыдно.
— Я ценю наши бывшие встречи; мне в вас дорог юноша, и даже, может быть, эта самая искренность… Я ведь — пресерьезный характер. Я — самый серьезный и нахмуренный характер из
всех современных женщин, знайте это… ха-ха-ха! Мы еще наговоримся, а теперь я немного не по себе, я взволнована и… кажется, у меня истерика. Но наконец-то, наконец-то даст он и мне жить
на свете!
Хотя старый князь, под предлогом здоровья, и был тогда своевременно конфискован в Царское Село, так что известие о его браке с Анной Андреевной не могло распространиться в
свете и было
на время потушено, так сказать, в самом зародыше, но, однако же, слабый старичок, с которым
все можно было сделать, ни за что
на свете не согласился бы отстать от своей идеи и изменить Анне Андреевне, сделавшей ему предложение.
Кричал же Бьоринг
на Анну Андреевну, которая вышла было тоже в коридор за князем; он ей грозил и, кажется, топал ногами — одним словом, сказался грубый солдат-немец, несмотря
на весь «свой высший
свет».
Я решил, несмотря
на все искушение, что не обнаружу документа, не сделаю его известным уже целому
свету (как уже и вертелось в уме моем); я повторял себе, что завтра же положу перед нею это письмо и, если надо, вместо благодарности вынесу даже насмешливую ее улыбку, но все-таки не скажу ни слова и уйду от нее навсегда…
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый
свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым
светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, //
Всех этих слов
на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
Тогда — не правда ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я
на примете? // Не потому ль, что в высшем
свете // Теперь являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает двор? // Не потому ль, что мой позор // Теперь бы
всеми был замечен // И мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?
Мое! — сказал Евгений грозно, // И шайка
вся сокрылась вдруг; // Осталася во тьме морозной // Младая дева с ним сам-друг; // Онегин тихо увлекает // Татьяну в угол и слагает // Ее
на шаткую скамью // И клонит голову свою // К ней
на плечо; вдруг Ольга входит, // За нею Ленский;
свет блеснул, // Онегин руку замахнул, // И дико он очами бродит, // И незваных гостей бранит; // Татьяна чуть жива лежит.
«Я влюблена», — шептала снова // Старушке с горестью она. // «Сердечный друг, ты нездорова». — // «Оставь меня: я влюблена». // И между тем луна сияла // И томным
светом озаряла // Татьяны бледные красы, // И распущенные власы, // И капли слез, и
на скамейке // Пред героиней молодой, // С платком
на голове седой, // Старушку в длинной телогрейке: // И
всё дремало в тишине // При вдохновительной луне.