Неточные совпадения
Я вполне готов верить, как уверял он меня прошлого года сам, с краской в лице, несмотря
на то, что рассказывал про все это с самым непринужденным и «остроумным»
видом, что романа никакого не
было вовсе и что все вышло так.
В этом я убежден, несмотря
на то что ничего не знаю, и если бы
было противное, то надо бы
было разом низвести всех женщин
на степень простых домашних животных и в таком только
виде держать их при себе; может
быть, этого очень многим хотелось бы.
Этого чиновника, служившего, кроме того,
на казенном месте, и одного
было бы совершенно достаточно; но, по желанию самого князя, прибавили и меня, будто бы
на помощь чиновнику; но я тотчас же
был переведен в кабинет и часто, даже для
виду, не имел пред собою занятий, ни бумаг, ни книг.
Положим, что я употребил прием легкомысленный, но я это сделал нарочно, в досаде, — и к тому же сущность моего возражения
была так же серьезна, как
была и с начала мира: «Если высшее существо, — говорю ему, —
есть, и существует персонально, а не в
виде разлитого там духа какого-то по творению, в
виде жидкости, что ли (потому что это еще труднее понять), — то где же он живет?» Друг мой, c'etait bête, [Это
было глупо (франц.).] без сомнения, но ведь и все возражения
на это же сводятся.
В первой комнате из прихожей стояла толпа, человек даже до тридцати; из них наполовину торгующихся, а другие, по
виду их,
были или любопытные, или любители, или подосланные от Лебрехт;
были и купцы, и жиды, зарившиеся
на золотые вещи, и несколько человек из одетых «чисто».
Я подступил: вещь
на вид изящная, но в костяной резьбе, в одном месте,
был изъян. Я только один и подошел смотреть, все молчали; конкурентов не
было. Я бы мог отстегнуть застежки и вынуть альбом из футляра, чтоб осмотреть вещь, но правом моим не воспользовался и только махнул дрожащей рукой: «дескать, все равно».
— Ввиду того, что Крафт сделал серьезные изучения, вывел выводы
на основании физиологии, которые признает математическими, и убил, может
быть, года два
на свою идею (которую я бы принял преспокойно a priori), ввиду этого, то
есть ввиду тревог и серьезности Крафта, это дело представляется в
виде феномена.
В
виде гарантии я давал ему слово, что если он не захочет моих условий, то
есть трех тысяч, вольной (ему и жене, разумеется) и вояжа
на все четыре стороны (без жены, разумеется), — то пусть скажет прямо, и я тотчас же дам ему вольную, отпущу ему жену, награжу их обоих, кажется теми же тремя тысячами, и уж не они от меня уйдут
на все четыре стороны, а я сам от них уеду
на три года в Италию, один-одинехонек.
Я запомнил только, что эта бедная девушка
была недурна собой, лет двадцати, но худа и болезненного
вида, рыжеватая и с лица как бы несколько похожая
на мою сестру; эта черта мне мелькнула и уцелела в моей памяти; только Лиза никогда не бывала и, уж конечно, никогда и не могла
быть в таком гневном исступлении, в котором стояла передо мной эта особа: губы ее
были белы, светло-серые глаза сверкали, она вся дрожала от негодования.
И я не осуждаю; тут не пошлость эгоизма и не грубость развития; в этих сердцах, может
быть, найдется даже больше золота, чем у благороднейших
на вид героинь, но привычка долгого принижения, инстинкт самосохранения, долгая запуганность и придавленность берут наконец свое.
Главное, мне странно
было, что он не только не улыбнулся, но даже самого маленького
вида не показал в этом смысле, когда я давеча прямо так и объявил, что хотел вызвать его
на дуэль.
Замечу, что эта идея очень волновала иногда князя, несмотря
на весь его
вид прогрессизма, и я даже подозреваю, что многое дурное в его жизни произошло и началось из этой идеи: ценя свое княжество и
будучи нищим, он всю жизнь из ложной гордости сыпал деньгами и затянулся в долги.
— Понимаю, слышал. Вы даже не просите извинения, а продолжаете лишь настаивать, что «готовы отвечать чем и как угодно». Но это слишком
будет дешево. А потому я уже теперь нахожу себя вправе, в
видах оборота, который вы упорно хотите придать объяснению, высказать вам с своей стороны все уже без стеснения, то
есть: я пришел к заключению, что барону Бьорингу никаким образом нельзя иметь с вами дела…
на равных основаниях.
Росту он, как угадывалось,
был большого, широкоплеч, очень бодрого
вида, несмотря
на болезнь, хотя несколько бледен и худ, с продолговатым лицом, с густейшими волосами, но не очень длинными, лет же ему казалось за семьдесят.
— Скверно очень-с, — прошептал
на этот раз уже с разозленным
видом рябой. Между тем Ламберт возвратился почти совсем бледный и что-то, оживленно жестикулируя, начал шептать рябому. Тот между тем приказал лакею поскорей подавать кофе; он слушал брезгливо; ему, видимо, хотелось поскорее уйти. И однако, вся история
была простым лишь школьничеством. Тришатов с чашкою кофе перешел с своего места ко мне и сел со мною рядом.
Версилова в церкви
на похоронах не
было, да, кажется, по их
виду, можно
было еще до выноса заключить, что в церковь его и не ждали.
Если бы я
был русским романистом и имел талант, то непременно брал бы героев моих из русского родового дворянства, потому что лишь в одном этом типе культурных русских людей возможен хоть
вид красивого порядка и красивого впечатления, столь необходимого в романе для изящного воздействия
на читателя.
Неточные совпадения
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут
был: // Язык девических мечтаний // В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный цвет, и
вид унылый; // И в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. //
Быть может, чувствий пыл старинный // Им
на минуту овладел; // Но обмануть он не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна с ним.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно //
На ту, чей
вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь
на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не
был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель,
было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из
вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно
было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно
было притронуться: они обращались в пыль.
Бонапарт ты проклятый!» Потом прикрикнул
на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в
виде наказания, но чтобы показать, что
был ими доволен.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо
было жить с другом
на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный
вид; здесь: башня
на здании.] что можно оттуда видеть даже Москву и там
пить вечером чай
на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.