Неточные совпадения
Я бы сказала, что это
было скорее какое-то сострадательное, материнское
чувство, если б такое определение любви моей не
было немного смешно для дитяти.
Может
быть, самое поведение отца навело меня на эту мысль; может
быть, я слышала что-нибудь, что теперь вышло из моей памяти; но как-то странно понятен
был для меня смысл слов отца, когда он сказал их один раз при мне с каким-то особенным
чувством.
Чувства мои
были возмущены чем-то болезненно терзавшим совесть мою.
А если такое
чувство сделается главным и единственным двигателем артиста, то этот артист уж не артист, потому что он уже потерял главный художественный инстинкт, то
есть любовь к искусству, единственно потому, что оно искусство, а не что другое, не слава.
Воду подала уже я; может
быть, неприязненное
чувство снова прокралось в сердце матушки и охладило ее первое увлечение.
Или неправильны, болезненны
были мои впечатления, или
чувства мои
были потрясены всем, чему я
была свидетельницей, подготовлены
были на впечатления страшные, неисходимо мучительные, — но я твердо уверена, что слышала стоны, крик человеческий, плач; целое отчаяние выливалось в этих звуках, и наконец, когда загремел ужасный финальный аккорд, в котором
было все, что
есть ужасного в плаче, мучительного в муках и тоскливого в безнадежной тоске, — все это как будто соединилось разом… я не могла выдержать, — я задрожала, слезы брызнули из глаз моих, и, с страшным, отчаянным криком бросившись к батюшке, я обхватила его руками.
Влечение к ней
было так сильно, я шла вперед в новом
чувстве моем так горячо, что она не могла этого не заметить, и сначала ей показалось это неслыханной странностью.
— Это дурное
чувство. Вы ее обидели своими вопросами. Родители ее
были бедные люди и не могли ей нанять учителей; она сама училась, потому что у ней хорошее, доброе сердце. Вы бы должны
были любить ее, а вы хотите с ней ссориться. Стыдитесь, стыдитесь! Ведь она — сиротка. У ней нет никого. Еще бы вы похвалились перед ней, что вы княжна, а она нет. Я вас оставляю одну. Подумайте о том, что я вам говорила, исправьтесь.
Она началась с первого взгляда на нее, когда все
чувства мои
были сладко поражены видом прелестного как ангел ребенка.
Может
быть, во мне первый раз поражено
было эстетическое
чувство,
чувство изящного, первый раз сказалось оно, пробужденное красотой, и — вот вся причина зарождения любви моей.
Но в иную счастливую, нетревожную минуту в этом взгляде, проницавшем в сердце,
было столько ясного, светлого, как день, столько праведно-спокойного; эти глаза, голубые как небо, сияли такою любовью, смотрели так сладко, в них отражалось всегда такое глубокое
чувство симпатии ко всему, что
было благородно, ко всему, что просило любви, молило о сострадании, — что вся душа покорялась ей, невольно стремилась к ней и, казалось, от нее же принимала и эту ясность, и это спокойствие духа, и примирение, и любовь.
Мое внимание, мои
чувства, сердце, голова — все разом, с напряженною силою, доходившею даже до энтузиазма, обратилось вдруг к другой, совсем неожиданной деятельности, и я сама, не заметив того, вся перенеслась в новый мир; мне некогда
было обернуться, осмотреться, одуматься; я могла погибнуть, даже чувствовала это; но соблазн
был сильнее страха, и я пошла наудачу, закрывши глаза.
Мысли,
чувства писавшего
были наружу.
— Полноте! — сказала я, прямо подходя к ней и пристально посмотрев ей в глаза. Бедная не выдержала моего взгляда, опустила глаза, как виноватая, и легкая краска облила ее бледные щеки. Я взяла ее руку и поцеловала ее. Александра Михайловна посмотрела на меня с непритворною, наивною радостию. — Простите меня, что я
была такой злой, такой дурной ребенок сегодня, — сказала я ей с
чувством, — но, право, я больна. Не сердитесь же и отпустите меня…
Неприятное
чувство, овладевшее мной,
было так велико, воспоминание о вчерашнем так враждебно поразило меня, что я никак не могла скрыть своей тоски.
Чувство справедливости возмутилось во мне, я
была в исступлении.
Улыбка исчезла как по приказу, и на место ее какое-то горькое
чувство, как будто невольно, через силу пробивавшееся из сердца,
чувство, которого не в человеческих силах
было скрыть, несмотря ни на какое великодушное усилие, искривило его губы, какая-то судорожная боль нагнала морщины на лоб его и сдавила ему брови.
Не в летах моих любовь к этой девице; да наконец, поверьте мне, сударыня, я знаю свои обязанности, и, как бы великодушно вы ни извиняли меня, я
буду говорить прежнее, что преступление всегда останется преступлением, что грех всегда
будет грехом, постыдным, гнусным, неблагородным, на какую бы степень величия вы ни вознесли порочное
чувство!
Если она увлеклась неопытным
чувством и некому
было удержать ее? если я первая виноватее всех, потому что не уследила за сердцем ее? если это письмо первое? если вы оскорбили вашими грубыми подозрениями ее девственное, благоуханное
чувство? если вы загрязнили ее воображение своими циническими толками об этом письме? если вы не видали этого целомудренного, девственного стыда, который сияет на лице ее, чистый, как невинность, который я вижу теперь, который я видела, когда она, потерянная, измученная, не зная, что говорить, и разрываясь от тоски, отвечала признанием на все ваши бесчеловечные вопросы?
— О, ради бога, хоть в этот раз пощадите ее! Не выговаривайте последнего слова, — закричала я, бросаясь на колени перед Петром Александровичем и забыв, что изменяла себе. Но
было поздно. Слабый крик раздался в ответ словам моим, и бедная упала без
чувств на пол.
Неточные совпадения
Нет: рано
чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго
были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем, что не всегда же мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда болела голова; // И хоть он
был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
И я, в закон себе вменяя // Страстей единый произвол, // С толпою
чувства разделяя, // Я музу резвую привел // На шум пиров и буйных споров, // Грозы полуночных дозоров; // И к ним в безумные пиры // Она несла свои дары // И как вакханочка резвилась, // За чашей
пела для гостей, // И молодежь минувших дней // За нею буйно волочилась, // А я гордился меж друзей // Подругой ветреной моей.
«Зачем вечор так рано скрылись?» — //
Был первый Оленькин вопрос. // Все
чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Он мог бы
чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен
был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно,
быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о своей родне, // Конечно, не блистал ни
чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше
был умен.