Неточные совпадения
Я по ночам любил
слушать его шум; вот в эти минуты доходил иногда до большого беспокойства.
Мне ужасно хотелось
слушать, когда он иногда припоминал свои тогдашние впечатления, и
я несколько раз начинал его вновь расспрашивать.
Я бы, если бы лежал,
я бы нарочно
слушал и услышал!
—
Слушайте, — как бы торопилась Аделаида, — за вами рассказ о базельской картине, но теперь
я хочу слышать о том, как вы были влюблены; не отпирайтесь, вы были. К тому же вы, сейчас как начнете рассказывать, перестаете быть философом.
Послушайте, когда
я давеча вошел сюда и посмотрел на ваши милые лица, —
я теперь очень всматриваюсь в лица, — и услышал ваши первые слова, то у
меня, в первый раз с того времени, стало на душе легко.
— Далась же вам Настасья Филипповна… — пробормотал он, но, не докончив, задумался. Он был в видимой тревоге. Князь напомнил о портрете. —
Послушайте, князь, — сказал вдруг Ганя, как будто внезапная мысль осенила его, — у
меня до вас есть огромная просьба… Но
я, право, не знаю…
И
послушайте, милый:
я верую, что вас именно для
меня бог привел в Петербург из Швейцарии.
—
Послушайте, как вы намерены жить здесь?
Я скоро достану себе занятий и буду кое-что добывать, давайте жить,
я, вы и Ипполит, все трое вместе, наймемте квартиру; а генерала будем принимать к себе.
—
Я не смеюсь, Настасья Филипповна,
я только с величайшим вниманием
слушаю, — с достоинством отпарировал Тоцкий.
— Ну, так
слушай же, Ганя,
я хочу на твою душу в последний раз посмотреть; ты
меня сам целые три месяца мучил; теперь мой черед.
—
Я вот уже третий день здесь лежу и чего нагляделся! — кричал молодой человек, не
слушая.
—
Послушайте, Лебедев, — твердо сказал князь, отворачиваясь от молодого человека, —
я ведь знаю по опыту, что вы человек деловой, когда захотите… У
меня теперь времени очень мало, и если вы… Извините, как вас по имени-отчеству,
я забыл?
— «А о чем же ты теперь думаешь?» — «А вот встанешь с места, пройдешь мимо, а
я на тебя гляжу и за тобою слежу; прошумит твое платье, а у
меня сердце падает, а выйдешь из комнаты,
я о каждом твоем словечке вспоминаю, и каким голосом и что сказала; а ночь всю эту ни о чем и не думал, всё
слушал, как ты во сне дышала, да как раза два шевельнулась…» — «Да ты, — засмеялась она, — пожалуй, и о том, что
меня избил, не думаешь и не помнишь?» — «Может, говорю, и думаю, не знаю».
Слушай, Парфен, ты давеча спросил
меня, вот мой ответ: сущность религиозного чувства ни под какие рассуждения, ни под какие проступки и преступления и ни под какие атеизмы не подходит; тут что-то не то, и вечно будет не то; тут что-то такое, обо что вечно будут скользить атеизмы и вечно будут не про то говорить.
Вошло пять человек, четыре человека новых гостей и пятый вслед за ними генерал Иволгин, разгоряченный, в волнении и в сильнейшем припадке красноречия. «Этот-то за
меня непременно!» — с улыбкой подумал князь. Коля проскользнул вместе со всеми: он горячо говорил с Ипполитом, бывшим в числе посетителей; Ипполит
слушал и усмехался.
—
Послушайте, Келлер,
я бы на вашем месте лучше не признавался в этом без особой нужды, — начал было князь, — а впрочем, ведь вы, может быть, нарочно на себя наговариваете?
—
Послушайте, князь,
я остался здесь со вчерашнего вечера, во-первых, из особенного уважения к французскому архиепископу Бурдалу (у Лебедева до трех часов откупоривали), а во-вторых, и главное (и вот всеми крестами крещусь, что говорю правду истинную!), потому остался, что хотел, так сказать, сообщив вам мою полную, сердечную исповедь, тем самым способствовать собственному развитию; с этою мыслию и заснул в четвертом часу, обливаясь слезами.
— Так вот ты как! Ну, хорошо;
слушай же и садись, потому что
я стоять не намерена.
— Знаю, что тяжело, да мне-то дела нет никакого до того, что тебе тяжело.
Слушай, отвечай
мне правду как пред богом: лжешь ты
мне или не лжешь?
— Не сердись. Девка самовластная, сумасшедшая, избалованная, — полюбит, так непременно бранить вслух будет и в глаза издеваться;
я точно такая же была. Только, пожалуйста, не торжествуй, голубчик, не твоя; верить тому не хочу, и никогда не будет! Говорю для того, чтобы ты теперь же и меры принял.
Слушай, поклянись, что ты не женат на этой.
—
Я так прямо не могу еще сказать, согласен
я или не согласен, — произнес князь, вдруг перестав усмехаться и вздрогнув с видом пойманного школьника, — но уверяю вас, что
слушаю вас с чрезвычайным удовольствием…
— Ну как про это не знать! Ах да,
послушайте: если бы вас кто-нибудь вызвал на дуэль, что бы вы сделали?
Я еще давеча хотела спросить.
— Ах, боже мой, Лев Николаич, ты ничего не
слушаешь.
Я с того и начал, что заговорил с тобой про Капитона Алексеича; поражен так, что даже и теперь руки-ноги дрожат. Для того и в городе промедлил сегодня. Капитон Алексеич Радомский, дядя Евгения Павлыча…
Потом
мне рассказали о давешнем пассаже с нею и с тобой… и… и…
послушай, милый князь, ты человек не обидчивый и очень рассудительный,
я это в тебе заметил, но… не рассердись: ей-богу, она над тобой смеется.
—
Слушай, Парфен,
я вот сейчас пред тобой здесь ходил и вдруг стал смеяться, чему — не знаю, а только причиной было, что
я припомнил, что завтрашний день — день моего рождения как нарочно приходится.
Господа,
я… однако все эти господа и не
слушают…
я намерен прочесть одну статью, князь; закуска, конечно, интереснее, но…
Господа,
я распечатываю пакет, — провозгласил он с какою-то внезапною решимостию, —
я…
я, впрочем, не принуждаю
слушать!..
— Господа, это… это вы увидите сейчас что такое, — прибавил для чего-то Ипполит и вдруг начал чтение: «Необходимое объяснение». Эпиграф: «Après moi le déluge» [«После
меня хоть потоп» (фр.).]… Фу, черт возьми! — вскрикнул он, точно обжегшись, — неужели
я мог серьезно поставить такой глупый эпиграф?..
Послушайте, господа!.. уверяю вас, что всё это в конце концов, может быть, ужаснейшие пустяки! Тут только некоторые мои мысли… Если вы думаете, что тут… что-нибудь таинственное или… запрещенное… одним словом…
— Вы сейчас, господа, всё это узнаете,
я…
я…
слушайте…
— Разве это возможно? — посмотрел на него Ипполит в решительном удивлении. — Господа! — крикнул он, опять лихорадочно оживляясь, — глупый эпизод, в котором
я не умел вести себя. Более прерывать чтение не буду. Кто хочет
слушать —
слушай…
Он погордился, погорячился; произошла перемена губернского начальства в пользу врагов его; под него подкопались, пожаловались; он потерял место и на последние средства приехал в Петербург объясняться; в Петербурге, известно, его долго не
слушали, потом выслушали, потом отвечали отказом, потом поманили обещаниями, потом отвечали строгостию, потом велели ему что-то написать в объяснение, потом отказались принять, что он написал, велели подать просьбу, — одним словом, он бегал уже пятый месяц, проел всё; последние женины тряпки были в закладе, а тут родился ребенок, и, и… «сегодня заключительный отказ на поданную просьбу, а у
меня почти хлеба нет, ничего нет, жена родила.
Я не намекал ему о моем «последнем убеждении», но
мне почему-то показалось, что он,
слушая меня, угадал его.
—
Слушайте же, — начала она опять, —
я долго ждала вас, чтобы вам всё это рассказать, с тех самых пор ждала, как вы
мне то письмо оттуда написали и даже раньше…
— И
я рада, потому что
я заметила, как над ней иногда… смеются. Но
слушайте главное:
я долго думала и наконец вас выбрала.
Я не хочу, чтобы надо
мной дома смеялись,
я не хочу, чтобы
меня считали за маленькую дуру;
я не хочу, чтобы
меня дразнили…
Я это всё сразу поняла и наотрез отказала Евгению Павлычу, потому что
я не хочу, чтобы
меня беспрерывно выдавали замуж!
Я хочу…
я хочу… ну,
я хочу бежать из дому, а вас выбрала, чтобы вы
мне способствовали.
Я засмеялся и говорю: «
Слушай, говорю, генерал, если бы кто другой
мне это сказал про тебя, то
я бы тут же собственными руками мою голову снял, положил бы ее на большое блюдо и сам бы поднес ее на блюде всем сомневающимся: „Вот, дескать, видите эту голову, так вот этою собственною своею головой
я за него поручусь, и не только голову, но даже в огонь“.
—
Послушайте, Лебедев, — смутился князь окончательно, —
послушайте, действуйте тихо! Не делайте шуму!
Я вас прошу, Лебедев,
я вас умоляю… В таком случае клянусь,
я буду содействовать, но чтобы никто не знал; чтобы никто не знал!
— А если так, то позвольте
мне сесть, — прибавил Ипполит, преспокойно усаживаясь на стуле, на котором сидел генерал, —
я ведь все-таки болен; ну, теперь готов вас
слушать, тем более что это последний наш разговор и даже, может быть, последняя встреча.
Слушай же
меня, Ганя: что бы там ни было, как бы ни обернулось, знай, что это важно!
— А вот все-таки умирать! — проговорил он, чуть не прибавив: «такому человеку как
я!» — И вообразите, как
меня допекает ваш Ганечка; он выдумал, в виде возражения, что, может быть, из тех, кто тогда
слушал мою тетрадку, трое-четверо умрут, пожалуй, раньше
меня!
— Можно, и
я вас
слушаю;
я очень рад, — бормотал князь.
—
Послушайте, Аглая, — сказал князь, —
мне кажется, вы за
меня очень боитесь, чтоб
я завтра не срезался… в этом обществе?
—
Слушайте, раз навсегда, — не вытерпела наконец Аглая, — если вы заговорите о чем-нибудь вроде смертной казни, или об экономическом состоянии России, или о том, что «мир спасет красота», то…
я, конечно, порадуюсь и посмеюсь очень, но… предупреждаю вас заранее: не кажитесь
мне потом на глаза! Слышите:
я серьезно говорю! На этот раз
я уж серьезно говорю!
—
Послушайте,
я напишу письмо; отвезите письмо!
— Постой же,
я пока нам постель постелю, и пусть уж ты ляжешь… и
я с тобой… и будем
слушать… потому
я, парень, еще не знаю…
я, парень, еще всего не знаю теперь, так и тебе заранее говорю, чтобы ты всё про это заранее знал…
—
Слушай… — спросил князь, точно запутываясь, точно отыскивая, что именно надо спросить и как бы тотчас же забывая, —
слушай, скажи
мне: чем ты ее? Ножом? Тем самым?