Неточные совпадения
— Еще бы ты-то отказывался! — с досадой проговорил генерал, не желая даже и сдерживать досады. — Тут, брат, дело уж не в том,
что ты не отказываешься, а дело в
твоей готовности, в удовольствии, в радости, с которою примешь ее слова…
Что у тебя дома делается?
И потому, если я теперь желаю
чего, так это единственно
твоей пользы.
Я и теперь тебя за деньги приехал всего купить, ты не смотри,
что я в таких сапогах вошел, у меня денег, брат, много, всего тебя и со всем
твоим живьем куплю… захочу, всех вас куплю!
—
Что сделала? Куда ты меня тащишь? Уж не прощения ли просить у ней, за то,
что она
твою мать оскорбила и
твой дом срамить приехала, низкий ты человек? — крикнула опять Варя, торжествуя и с вызовом смотря на брата.
— Верите ли вы, — вдруг обратилась капитанша к князю, — верите ли вы,
что этот бесстыдный человек не пощадил моих сиротских детей! Всё ограбил, всё перетаскал, всё продал и заложил, ничего не оставил.
Что я с
твоими заемными письмами делать буду, хитрый и бессовестный ты человек? Отвечай, хитрец, отвечай мне, ненасытное сердце:
чем,
чем я накормлю моих сиротских детей? Вот появляется пьяный и на ногах не стоит…
Чем прогневала я господа бога, гнусный и безобразный хитрец, отвечай?
— Да уж одно то заманчиво, как тут будет лгать человек. Тебе же, Ганечка, особенно опасаться нечего,
что солжешь, потому
что самый скверный поступок
твой и без того всем известен. Да вы подумайте только, господа, — воскликнул вдруг в каком-то вдохновении Фердыщенко, — подумайте только, какими глазами мы потом друг на друга будем глядеть, завтра например, после рассказов-то!
— Настасья Филипповна, полно, матушка, полно, голубушка, — не стерпела вдруг Дарья Алексеевна, — уж коли тебе так тяжело от них стало, так
что смотреть-то на них! И неужели ты с этаким отправиться хочешь, хоть и за сто бы тысяч! Правда, сто тысяч, ишь ведь! А ты сто тысяч-то возьми, а его прогони, вот как с ними надо делать; эх, я бы на
твоем месте их всех…
что в самом-то деле!
Да неужто ты меня взять мог, зная,
что вот он мне такой жемчуг дарит, чуть не накануне
твоей свадьбы, а я беру?
Смотри, князь,
твоя невеста деньги взяла, потому
что она распутная, а ты ее брать хотел!
Все свидетели,
что пачка будет
твоя!
— Прочь! — закричала Настасья Филипповна, отталкивая его. — Расступитесь все! Ганя,
чего же ты стоишь? Не стыдись! Полезай!
Твое счастье!..
— Однако же ты всю компанию разогнал; сам вот в родительском доме сидишь, не проказишь.
Что ж, хорошо. Дом-то
твой или ваш общий?
— Не знаю совсем.
Твой дом имеет физиономию всего вашего семейства и всей вашей рогожинской жизни, а спроси, почему я этак заключил, — ничем объяснить не могу. Бред, конечно. Даже боюсь,
что это меня так беспокоит. Прежде и не вздумал бы,
что ты в таком доме живешь, а как увидал его, так сейчас и подумалось: «Да ведь такой точно у него и должен быть дом!»
А о том,
что у вас опять здесь сладилось, я только вчера в вагоне в первый раз узнал от одного из
твоих прежних приятелей, от Залёжева, если хочешь знать.
— Я
твоему голосу верю, как с тобой сижу. Я ведь понимаю же,
что нас с тобой нельзя равнять, меня да тебя…
— «Я тебя, говорит, теперь и в лакеи-то к себе, может, взять не захочу, не то
что женой
твоей быть». — «А я, говорю, так не выйду, один конец!» — «А я, говорит, сейчас Келлера позову, скажу ему, он тебя за ворота и вышвырнет». Я и кинулся на нее, да тут же до синяков и избил.
— «А о
чем же ты теперь думаешь?» — «А вот встанешь с места, пройдешь мимо, а я на тебя гляжу и за тобою слежу; прошумит
твое платье, а у меня сердце падает, а выйдешь из комнаты, я о каждом
твоем словечке вспоминаю, и каким голосом и
что сказала; а ночь всю эту ни о
чем и не думал, всё слушал, как ты во сне дышала, да как раза два шевельнулась…» — «Да ты, — засмеялась она, — пожалуй, и о том,
что меня избил, не думаешь и не помнишь?» — «Может, говорю, и думаю, не знаю».
— Нет, я тебе верю, да только ничего тут не понимаю. Вернее всего то,
что жалость
твоя, пожалуй, еще пуще моей любви!
—
Что же,
твою любовь от злости не отличишь, — улыбнулся князь, — а пройдет она, так, может, еще пуще беда будет. Я, брат Парфен, уж это тебе говорю…
А мне на мысль пришло,
что если бы не было с тобой этой напасти, не приключилась бы эта любовь, так ты, пожалуй, точь-в-точь как
твой отец бы стал, да и в весьма скором времени.
— Ты. Она тебя тогда, с тех самых пор, с именин-то, и полюбила. Только она думает,
что выйти ей за тебя невозможно, потому
что она тебя будто бы опозорит и всю судьбу
твою сгубит. «Я, говорит, известно какая». До сих пор про это сама утверждает. Она все это мне сама так прямо в лицо и говорила. Тебя сгубить и опозорить боится, а за меня, значит, ничего, можно выйти, — вот каково она меня почитает, это тоже заметь!
Правда, он прибавил потом,
что «
твоя жалость, может быть, еще пуще моей любви», — но он на себя клевещет.
— Это правда,
что я думала, князь, тебя чуть не в постели застать, так со страху преувеличила, и, ни за
что лгать не стану, досадно мне стало сейчас ужасно на
твое счастливое лицо, но божусь тебе, это всего минута, пока еще не успела размыслить.
— Тотчас же послать купить в город, Федора иль Алексея, с первым поездом, — лучше Алексея. Аглая, поди сюда! Поцелуй меня, ты прекрасно прочла, но — если ты искренно прочла, — прибавила она почти шепотом, — то я о тебе жалею; если ты в насмешку ему прочла, то я
твои чувства не одобряю, так
что во всяком случае лучше бы было и совсем не читать. Понимаешь? Ступай, сударыня, я еще с тобой поговорю, а мы тут засиделись.
— Он говорит,
что этот вот кривляка, твой-то хозяин… тому господину статью поправлял, вот
что давеча на
твой счет прочитали.
— Ну, теперь
что с ним прикажете делать? — воскликнула Лизавета Прокофьевна, подскочила к нему, схватила его голову и крепко-накрепко прижала к своей груди. Он рыдал конвульсивно. — Ну-ну-ну! Ну, не плачь же, ну, довольно, ты добрый мальчик, тебя бог простит, по невежеству
твоему; ну, довольно, будь мужествен… к тому же и стыдно тебе будет…
— Не сердись. Девка самовластная, сумасшедшая, избалованная, — полюбит, так непременно бранить вслух будет и в глаза издеваться; я точно такая же была. Только, пожалуйста, не торжествуй, голубчик, не
твоя; верить тому не хочу, и никогда не будет! Говорю для того, чтобы ты теперь же и меры принял. Слушай, поклянись,
что ты не женат на этой.
— Небось он бы сам пришел, да на груди
твоей признался в слезах! Эх ты, простофиля, простофиля! Все-то тебя обманывают, как… как… И не стыдно тебе ему доверяться? Неужели ты не видишь,
что он тебя кругом облапошил?
— И позволь опять напомнить, Евгений Павлыч, — прибавил князь Щ., —
что шутка
твоя слишком уже износилась.
Потому
что ты же на меня посягнул, оттого и злоба
твоя не проходит.
Каждому
твоему слову верю и знаю,
что ты меня не обманывал никогда и впредь не обманешь; а я тебя все-таки не люблю.
У меня вино есть, выпьем вина, пожелай мне того,
чего я и сам не знаю теперь пожелать, и именно ты пожелай, а я тебе
твоего счастья полного пожелаю.
— В экипаж посадил, — сказал он, — там на углу с десяти часов коляска ждала. Она так и знала,
что ты у той весь вечер пробудешь. Давешнее,
что ты мне написал, в точности передал. Писать она к той больше не станет; обещалась; и отсюда, по желанию
твоему, завтра уедет. Захотела тебя видеть напоследях, хоть ты и отказался; тут на этом месте тебя и поджидали, как обратно пойдешь, вот там, на той скамье.
Что сделал я с
твоею участью!
— Странно, странно это мне всё. То есть такой сюрприз и удар,
что… Видишь ли, милый, я не насчет состояния (хоть и ожидал,
что у тебя побольше), но… мне счастье дочери… наконец… способен ли ты, так сказать, составить это… счастье-то? И… и…
что это: шутка или правда с ее-то стороны? То есть не с
твоей, а с ее стороны?
Ты думала,
что я уж и повенчалась с Рогожиным для
твоего удовольствия?
— Вот ты как давеча ко мне зазвонил, я тотчас здесь и догадался,
что это ты самый и есть; подошел к дверям на цыпочках и слышу,
что ты с Пафнутьевной разговариваешь, а я уж той
чем свет заказал: если ты, или от тебя кто, али кто бы то ни был, начнет ко мне стукать, так чтобы не сказываться ни под каким видом; а особенно если ты сам придешь меня спрашивать, и имя
твое ей объявил.
— Ты вот, я замечаю, Лев Николаевич, дрожишь, — проговорил наконец Рогожин, — почти так, как когда с тобой бывает
твое расстройство, помнишь, в Москве было? Или как раз было перед припадком. И не придумаю,
что теперь с тобой буду делать…
— Потому, — стал продолжать вдруг Рогожин, как будто и не прерывал речи, — потому как если
твоя болезнь, и припадок, и крик теперь, то, пожалуй, с улицы аль со двора кто и услышит, и догадаются,
что в квартире ночуют люди; станут стучать, войдут… потому они все думают,
что меня дома нет.